Андрей И. Колганов 
Ветер перемен

Жернова истории – 2

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=5317866
«Жернова истории. Ветер перемен: Фантастический роман»: Альфа-книга; Москва; 2013
ISBN 978-5-9922-1377-5
Аннотация

Идет уже второй год пребывания нашего героя в прошлом, и пока ему удается счастливо избегать роли песчинки, раздавленной жерновами истории. Пришлось, правда, некоторое время побыть безработным, но и тут вроде бы обошлось – наступивший 1925 год Виктор Осецкий встречает на новом месте работы. Да и интриги, в которые он вляпался по собственной неосторожности, хотя и закрутились в тугой узел, пока не стоили ему головы. Больше того – герой изо всех сил пытается, чтобы в СССР поднялся ветер перемен. Однако изменить вращение тяжеленных жерновов истории трудно: неумолимо надвигается схватка в партийных верхах и, не полетят ли в результате все расчеты нашего героя вверх тормашками, предсказать невозможно…

Андрей Колганов
Ветер перемен

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. 

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Пролог

«Второй уж год я царствую спокойно…» – э-э, что-то мои мысли куда-то не туда занесло. И не царствую, и уж о спокойствии тоже говорить не приходится. Правда, насчет «второй уж год» – все верно. Год и три месяца, если быть точным, я провел в СССР, совершенно непонятным образом очутившись здесь в самом конце августа 1923 года. Попал, проще говоря. И несмотря на то что попал не просто так, а прямо в тело и сознание ответственного работника Наркомата внешней торговли, своим я этот мир, кажется, так до конца и не ощущаю. Нет, разумеется, освоился довольно быстро, а теперь врастаю потихоньку, даже друзьями уже обзавелся, и, кажется, собственная семья уже не за горами. Да и вмешиваюсь во все активно, дел наворочал немало… Но почти все это пока как будто бы со стороны.
Вмешиваюсь, да. По банальному сценарию – раз попал из будущего, значит, обладаю послезнанием, а раз в курсе, что, как и когда случилось и к каким последствиям привело, то могу этим знанием воспользоваться. Вот и пытаюсь подправить исторические события, подбрасывая основным действующим лицам специально подобранную информацию. Но только тот политический театр, который я попытался устроить, довольно быстро напомнил мне, что история театром марионеток вовсе не является.
Во-первых, вообразивший себя кукловодом на деле быстренько оказывается действующим лицом разыгрывающейся исторической драмы. «И мотало меня, как осенний листок…» – тьфу, опять какая-то ерунда в голову лезет. Но мотало, это точно. То в Кенигсберг мчусь догонять на аэроплане отбывшую в Берлин комиссию по закупке стрелкового оружия. То на Дальний Восток меня понесло с комиссией ЦКК – РКИ для проверки борьбы с контрабандой…
Во-вторых, история – отнюдь не покорная глина под руками скульптора, который мнет ее, как хочет, придавая ей нужную форму. Понадобилась хорошая встряска, чтобы осознать: тот, кто сует пальцы в жернова истории, рискует не только тем, что ему их прижмет, но и тем, что его самого затянет в эти жернова и безжалостно раздавит. Хорошо, что успел пальцы отдернуть, да и голову не снесло заодно, – легко, можно сказать, отделался. Всего-навсего выперли с работы. Ну что, как ты теперь будешь историю перекраивать в статусе простого советского безработного, а?

Глава 1
Я становлюсь позвоночным

Когда читаешь про безработицу, или видишь очередь на биржу труда, или даже смотришь в растерянные глаза сотрудников, попавших под сокращение, – это одно. Когда сам не можешь найти работы, простаиваешь многочасовые очереди, чтобы отметиться на бирже труда и получить крохи пособия по безработице, когда начинаешь считать копейки и экономить на всем, – это совсем другое.
Впрочем, совсем отчаянным мое положение назвать было нельзя. Отец Лиды, как и обещал, все-таки подкинул одну работенку с переводом. Какой-никакой, а заработок. Да и Рязанов помог. Несколько лекций, прочитанных по его протекции, не так уж давно помогли мне заработать на покупку пистолетов в Берлине. И теперь он не оставил меня в беде. Хвалил даже – за мое изложение студентам основ метода К. Маркса в «Капитале».
– Вот бы вам с Рубиным встретиться! – восклицал он. – Такого знатока метода Маркса еще поискать. Но как я ни бьюсь, пока Исаака Ильича из рук ОГПУ выцарапать не удается. Чертов позер! И надо же было ему изображать активную политическую деятельность Бунда! Ах, как жаль! – И тут же, вновь обращаясь непосредственно ко мне: – А вы бы не согласились читать у нас в Комакадемии лекции на постоянной основе? Зарплата у нас, конечно, не такая большая, как на руководящей должности в наркомате, но уж всяко лучше, чем прозябать на бирже труда!
Пойти, что ли, к Рязанову? Раз уж он о моих знаниях по методу «Капитала» так хорошо отзывается и к себе прямо заманивает. Но ведь с преподавательской должности мои задумки будет осуществлять не так уж и легко. Хотя… Лишней преподавательская работа не будет. Ведь здесь – молодежь. Плохо только, что не умею я легко с людьми отношения налаживать. Вон уже сколько студентов подходили ко мне после лекций, интересовались, спорили – а ни с одним прочных контактов не завязалось.
Нервы мои после первых двух недель горячки, последовавшей за решением уволиться из наркомата (о котором я уже десять раз успел пожалеть: а вдруг страхи были напрасны и все бы обошлось?), успели немного успокоиться. Поэтому вечером сижу перед раскрытым блокнотом и подвожу итоги. Ну и что же мне удалось сделать более чем за год моего пребывания здесь? С одной стороны, вроде и немало. Смотрите:
– провал восстания в Германии обошелся меньшей кровью (не было боев в Гамбурге);
– не удалось предотвратить, но удалось свернуть партийную дискуссию в конце двадцать третьего года;
– ликвидирован пост генерального секретаря ЦК, а занимавший его Сталин стал председателем Совнаркома;
– раньше, чем в моем времени, ликвидирован пост генерального секретаря ИККИ, и Зиновьев лишился этого поста;
– налажены первые контакты с представителями ОГПУ и РВС;
– сделаны первые шаги в развитии бригадного хозрасчета, и к этому движению активно подключен комсомол;
– изменилась расстановка сил в ЦК, Оргбюро и Секретариате ЦК;
– сорвана афера с «письмом Зиновьева», и лейбористы не проиграли парламентских выборов одна тысяча девятьсот двадцать четвертого года…
Если уж быть до конца честным с самим собой, то не все мои действия, что называется, «в плюс». Есть и один явный косяк: неосторожно зацепил интересы Ягоды, и теперь из этого как-то надо выкручиваться.
Но с другой стороны, все достигнутое – это еще не результаты, а пока только первые шаги к ним. Чтобы эти первые шаги превратились во что-то более осязаемое, а не остались эфемерной рябью на поверхности исторического потока, предстоит еще провернуть массу работы. Привычно вздыхаю, и тут дребезжит звонок в дверь. Из прихожей слышится звонкий голос Игнатьевны:
– Виктор Валентинович! Это к вам!
Выйдя в прихожую, вижу у дверей молодого человека, одетого в довольно-таки добротное драповое пальто и теплую кепку. Он только что пытался растирать руками раскрасневшиеся с морозца уши, но, завидев меня, тут же бросил это занятие и встал чуть не по стойке «смирно»:
– Вы Осецкий, Виктор Валентинович?
– Да, я. – То, что парень из «органов», чувствуется сразу: это и к гадалке не ходи.
Впрочем, опасений у меня нет. Если бы речь шла о неприятностях, визитер был бы не один.
– Вам пакет. Получите и распишитесь.
Вскрываю конверт и достаю из него небольшой листок бумаги.
– Распишитесь, – повторяет парень, протягивая мне карандаш. – Вот здесь, прямо на конверте. А конвертик мне отдайте.
Расписываюсь, разворачиваю листок. Там всего несколько строчек:
«Виктор Валентинович! Хотелось бы продолжить наши не вполне оконченные беседы. Если вы не против, можно встретиться у меня в понедельник, 1 декабря, в 17.00.
М. А. Трилиссер».
– Позвольте записочку… – И молодой человек забирает листок у меня из рук. – Будет ли ответ? – тут же интересуется посыльный.
– Да. Вот, на конверте и черкну. – Опять беру карандаш и вывожу: «Согласен. Буду».
В ОГПУ, честно сказать, меня не тянет – уже объяснял, по какой причине, – но почему бы и не поговорить с умным человеком? Все равно ведь делать нечего… Но вот с чего бы это Трилиссеру так понадобилась беседа со мной, что он аж посыльного пригнал, – непонятно. И эта непонятность немного напрягает. Ладно, думаю, дело так или иначе разъяснится. Зачем голову ломать, если информации для ответа нет и взять неоткуда?
Поэтому до понедельника доживаю достаточно спокойно, прихожу, не торопясь, пешочком (и полезно, и на трамвай не тратиться) на Лубянскую площадь, в бюро пропусков ОГПУ. По партбилету получаю пропуск… А вы думали, по паспорту? Паспорт у меня всего один – заграничный (поскольку других в природе СССР сейчас и не существует), – и тот остался в сейфе в НКВТ. Служебное удостоверение я тоже сдал. Так что партбилет у меня – самый мощный документ… Получаю, значит, пропуск и иду к Михаилу Абрамовичу в кабинет.
Здороваюсь, оглядываю его с ног до головы, бросаю взгляд на вешалку. На Трилиссере суконная гимнастерка-френч с накладными нагрудными карманами. Нарукавный клапан исчез, и знаки различия – четыре эмалевых ромба – переместились на краповые петлицы на воротнике. На вешалке – серая шинель с ромбовидными краповыми петлицами и такой же серый зимний шлем с краповой звездой…
– Что, Михаил Абрамович, уже приоделись в соответствии с приказом триста пятнадцать от четырнадцатого августа? Давненько же мы с вами не виделись! Прошлый раз обмундирование на вас было еще по прошлогоднему образцу.
Начальник ИНО поднимает на меня грустные глаза.
– Одного не понимаю, – говорит он задумчиво, – как при нашем тощем бюджете интенданты ухитряются выцарапать средства на бесконечные перемены в форме одежды?
– Погодите, – усмехаюсь, – скоро до вас доведут еще один приказ: летнюю фуражку с синим околышем и краповым верхом велено будет сменить на фуражку с краповым околышем и синим верхом. В декабре как раз самое время летние фуражки перекраивать.
В ответ Трилиссер лишь молча кривится, но его взгляд становится цепким и колючим, недвусмысленно говоря: «И откуда же это у тебя, братец, такие подробности? И зачем это ты мне их выкладываешь?»
Зачем, зачем… Да так, чтобы ты чуть подергался. И задумался, так ли товарищ Осецкий непрост, как кажется на первый взгляд. Может быть, он непрост не так, как кажется, а гораздо больше?
Михаил Абрамович, впрочем, не склонен отвлекаться на посторонние частности и тут же переходит к делу:
– Помнится, Виктор Валентинович, при прошлой нашей встрече вы упоминали о желательности наладить нечто вроде производственной разведки. Не могли бы вы обосновать свою мысль более детально? Что это должно быть за подразделение: каковы его задачи, кем они должны ставиться и разрабатываться, примерный штат, требования к сотрудникам, источники комплектования? В общем, любые соображения.
Э-э, братец, а тебе ведь не «любые соображения» нужны! А нужно тебе развернутое обоснование создания нового подразделения в штате ИНО, чтобы подать это обоснование по начальству. Ну что же, в этом наши цели совпадают.
– Записывайте. Первое. Подразделение экономической и технической разведки в составе ИНО должно заниматься сбором такого рода информации об экономическом положении вероятных противников СССР, которая не попадает в открытое обращение. Особое внимание следует обратить на военные расходы и на финансовое состояние как государств, так и отдельных крупных капиталистических фирм, банков и так далее. Второе. Следует так поставить дело, чтобы быть в курсе всех важнейших научно-технических разработок, особенно военных или могущих иметь в перспективе военное значение. Но и вообще любые значимые изобретения и разработки также должны быть в поле нашего зрения. Третье. Следует подробнейшим образом освещать состояние военной техники – как со стороны объемов производства, так и со стороны тактико-технических характеристик, а также отслеживать уровень технологий, используемых при производстве вооружения.
– Не торопитесь так, – недовольно прикрикнул на меня Трилиссер, лихорадочно строча в своем блокноте. – Чуть помедленнее, пожалуйста.
Можно и помедленнее.
– Кадры для такой работы следует подбирать из числа лиц с каким-либо техническим образованием. Лучше всего пригласить людей из Главного управления военной промышленности ВСНХ – они там хотя бы имеют какое-никакое представление о гостайне и режиме секретности.
Трилиссер отрывается от блокнота и скептически хмыкает:
– Так нам ГУВП хороших работников и отдаст. Они там наперечет.
– Так нам самых лучших и не надо, – разъясняю ему. – Взять молодых, которые уже три – пять лет проработали, поняли более или менее, что к чему. Ведь им не производство налаживать надо и не новинки изобретать, а всего лишь суметь сориентироваться в том, с чем они столкнутся. Таких, я думаю, несколько человек найти можно. Да и не все сотрудники должны быть техниками. Ведь кто-то и чисто оперативную сторону работы должен ставить.
– А кто будет ориентировать работу этого подразделения, ставить круг конкретных задач, выделять первоочередные цели? – Начальник ИНО старается ничего не упустить.
– Здесь вам придется привлекать к консультациям крупных специалистов, способных оценить самые важные направления развития экономической ситуации и прогресса науки и техники за рубежом. – Предвидя уже готовое сорваться с губ Трилиссера возражение, добавляю: – Легче всего, конечно, будет привлекать специалистов из того же ГУВП. Но во многих случаях не обойтись и без консультации старых специалистов. Поэтому такие консультации надо устраивать без указания заказчика, организуя их через спецов, являющихся членами партии или, во всяком случае, доказавших свою политическую лояльность…
Говорили мы еще долго, и под самый занавес кидаю Михаилу Абрамовичу еще одну приманку:
– Если хотите, через месяц примерно смогу предоставить вам ориентировку по некоторым желательным направлениям экономической и технической разведки. Зря я, что ли, в НКВТ столько лет штаны протирал?
Михаил Абрамович оживляется и забрасывает удочку:
– Виктор Валентинович, а идите к нам консультантом! С НКВТ вы расстались, ничто вас не держит…
Так-так. Опять заманиваешь? Нет, не поддамся. Не того сорта я человек, чтобы еще и в ваши дела влезать обеими ногами, да при этом уцелеть.
– Извините, но скажу прямо – не тянет меня работать в вашей конторе. Да и при нездоровом интересе ко мне со стороны Генриха Григорьевича буду себя чувствовать тут не самым приятным образом. Мне предпочтительнее работать по экономической части – это дело я знаю и могу себя проявить с лучшей стороны.
– И что, присмотрели уже что-нибудь?
Развожу руками:
– Вы же знаете, везде идут сокращения аппарата…
– А в ВСНХ податься не пробовали? – не отстает Трилиссер.
– Пробовал. Даже к Дзержинскому на прием записался. Аккурат через два с половиной месяца и попаду.
– Погодите… – Михаил Абрамович снимает трубку и просит телефонистку соединить его с каким-то номером. И начинается диалог, из которого до меня доносится лишь половина. – У аппарата Трилиссер. Феликс Эдмундович у себя?
– …
– Да? А где же? На Варварке?
– …
– Понятно, спасибо. – Начальник ИНО нажимает на рычаг отбоя и опять подносит трубку к уху, называя телефонистке очередной номер: – Здравствуйте! Трилиссер беспокоит. Можно меня соединить с Феликсом Эдмундовичем?
– …
– Нет, никакой горячки нет, но и откладывать не хотелось бы.
– …
– Да, я у себя.
– …
– Хорошо, жду.
Трубка брошена на рычаг, и Михаил Абрамович поясняет:
– Если можете подождать десять минут, то, думаю, мы попытаемся сразу же все и устроить.
– Что устроить-то? – Интересно, на что это меня Трилиссер подписать собирается?
– А вот что получится, то и устроим, – темнит Михаил Абрамович, но затем все же поясняет, впрочем, не менее туманно: – Возможности всякие есть, – глядишь, что-нибудь для вас и сумеем сделать.
Воспользовавшись образовавшейся паузой, хотел было предложить Трилиссеру взять в планируемое новое подразделение людей, которые и так уже выполняют поручения, связанные со сбором технической информации, но прикусил язык… Работу по сбору информации в германской фирме OSRAM относительно технологии производства вольфрамовой нити для электроламп и инструментальных сплавов на основе карбида вольфрама и кобальта ведет военная разведка. То же самое касается разведывательной сети на военных заводах Франции. А сталкивать лбами РУ РККА и ИНО ОГПУ вовсе не входило в мои планы.
Паузу прервал Трилиссер, обратившись ко мне с вопросом:
– Как вы полагаете, Красин не откажется отрекомендовать вас лучшим образом?
Пожимаю плечами:
– Думаю, не откажется. Противодействовать моему выдавливанию из наркомата у него воли не хватило, но причин самому присоединяться к хору моих недругов у Леонида Борисовича нет.
– А почему он не перебросил вас на заграничную работу, скажем, в какое-нибудь торгпредство? Ведь вам такая работа хорошо знакома, и за кордоном вы окажетесь вдали от московских интриг? – продолжал допытываться Трилиссер. Что он, сговорился, что ли, с Красиным – прямо один в один повторяет его аргументы?
– Дело в том, – смотрю прямо в глаза начальнику ИНО, – что, когда Красин сделал мне подобное предложение, я сам отказался. У меня есть веские личные причины не уезжать из Москвы. – Хочешь объяснений? Ну так получи – столь же ясные и исчерпывающие, как ты только что давал мне. Не хрен меня тут допрашивать. Расколоть меня, может быть, и нетрудно – но только если нажать всерьез. Надеяться же на то, что я размякну сам и распущу язык, не стоит.
В этот момент мои мысли прерывает резкий звонок телефонного аппарата. Михаил Абрамович аккуратно снимает трубку и подносит к уху:
– Трилиссер у аппарата.
– …
– Добрый вечер, Феликс Эдмундович!
– …
– Здесь у меня товарищ Осецкий, Виктор Валентинович. Полагаю, он может быть нам полезен. Во многих отношениях.
– …
– Проще всего было бы вам самому с ним переговорить и составить собственное мнение. Он человек разносторонних способностей… Впрочем, я вам через несколько минут перезвоню и объясню более подробно, чтобы у вас не осталось никаких сомнений.
(«Вот ведь змей, – подумалось мне, – не хочет в моем присутствии говорить, какое он обо мне составил мнение и в чем тут его интерес заключается!»)
– …
Тут Трилиссер отнял трубку от уха, прикрыл микрофон рукой и негромко спросил:
– Вы сможете подождать здесь, у нас, до двадцати ноль-ноль? Феликс Эдмундович как раз приедет из ВСНХ и сможет выделить вам десять минут.
– Смогу, – сразу же даю положительный ответ, ибо такими шансами разбрасываться не стоит. Даже если они окажутся пустыми. Ведь сам факт такой встречи будет пусть и небольшим, но плюсиком в мой актив.
Михаил Абрамович тут же вновь подносит трубку к уху:
– Да, Феликс Эдмундович, он подождет вас здесь.
– …
– Разумеется. Материалы по этому делу готовы, и я вам их сразу же доложу.
– …
– До свидания! – И с этими словами телефонная трубка, подчиняясь движению руки Трилиссера, занимает свое место на рычаге.
Михаил Абрамович улыбнулся мне слегка виноватой улыбкой и проговорил:
– Извините, Виктор Валентинович, вам придется проторчать здесь почти три часа, а ничего лучше своей приемной я вам предложить не могу. Там, правда, есть диван, и можно даже попробовать вздремнуть, если не обращать внимания на посетителей.
– Вообще-то последние дни у меня было достаточно времени, чтобы как следует выспаться, – отвечаю ему тоже с улыбкой, но у меня она еще менее веселая.
– Ладно-ладно, не вешайте носа, – старается приободрить меня Трилиссер. – Надеюсь, вы будете тут маяться не напрасно. У Феликса чутье на людей. Он разберется, куда вас можно пристроить. – С этими словами Трилиссер встает и направляется к двери. Иду вместе с ним. – Товарищ Осецкий посидит тут у нас в приемной, – распахнув дверь, бросает начальник ИНО своему секретарю. – Пусть отдохнет. Ты уж постарайся, чтобы посетители ему не слишком мешали.
Какой, однако, заботливый! Не забыл намекнуть секретарю, что говорить о делах в моем присутствии нежелательно. Сажусь на небольшой потертый кожаный диван и начинаю ждать.
Недаром говорят, что хуже нет, чем ждать да догонять. Время, конечно, не стоит на месте, но ползет еле-еле, и чем его пришпорить – никак не придумаю. Может, и в самом деле вздремнуть? Но сон не идет.
В голове роятся мысли, но сосредоточиться на какой-то одной и хорошенько ее обдумать со всех сторон не получается. Мысли скачут, как блохи. Пытаюсь думать конструктивно. Так, чем надо заняться в ближайшее время? Будет у меня работа или нет, а если будет, то какая, – это вопрос важный, но независимо от его решения начатое бросать нельзя. Чего же надо не упустить?
Троцкий! Он сейчас в угнетенном состоянии духа – и потому его может занести куда-нибудь не туда. Начнет, чего доброго, вновь выяснять свои политические и идеологические разногласия с другими партийными вождями, тем более что поводов будет предостаточно. Да и группирующиеся вокруг него товарищи с левым задором будут его подзуживать. Значит, надо попытаться придать его амбициям – а они ведь никуда не делись! – какое-то более конструктивное направление. Вот только станет ли он меня слушать? Станет. Пока еще есть в запасе один ход с моим послезнанием…
Тем не менее разговор, чую, будет тяжелым. Если он вообще состоится… Еще сложнее будет с Лидой. Нехорошо мы с ней расстались. Первой она ни за что мириться не пойдет – это на ней крупными буквами написано. Светящимися… Я мысленно хихикнул, хотя раздумья вовсе не располагали к веселью. Так, значит, надо самому проявить инициативу. Вот только с чем к ней идти? Пока я пребываю в статусе несчастного безработного, доказать, что мои жалобы – случайный эпизод, будет сложновато.
Хлопнула дверь приемной. Мазнув взглядом по вошедшему в военной форме, вновь погружаюсь в размышления. Краешком сознания фиксирую диалог между вошедшим и секретарем (или все-таки адъютантом?) Трилиссера:
– Нужно завизировать текст письма Федорова…
– Понятно! – обрывает его секретарь, недвусмысленно дернув головой в мою сторону. – Проходите!
Сижу, жду, размышляю… Черт, как тянется время! А потом, глядишь, оно так понесется вскачь – не удержаться! Дел-то впереди полно. Вот и Шацкина надо не оставить без содействия. Дело с хозрасчетными бригадами он стронул с мертвой точки, оно пошло, и, значит, скоро надо будет двигать его дальше. Что там у нас было? Встречный промфинплан? Общественный буксир? Как их заставить работать, не дать выхолостить, замять? Думай, голова, думай, а не то чекистскую фуражку нацеплю! (Шутка, однако…) Что там еще можно пристегнуть к нашему делу?
Время все тянется и тянется. Ну хорошо, дождусь, попаду на прием. И что просить у Дзержинского? Или не просить, а подождать, что он сам предложит? А если спросит, чего хочу? Надо не оплошать. Все-таки спасибо Трилиссеру, теперь не ждать два с половиной месяца. «Блат сильнее Совнаркома» – как раз этих времен поговорка. В мои студенческие годы говорили иначе. Там бы я попал в категорию «позвоночных» – тех, кто свои проблемы решает по звонку влиятельных людей. Сам-то тогда как раз в категории «беспозвоночных» находился. А еще были «членисторукие» – те, у кого была «рука» среди членов какой-нибудь солидной организации. Например, ЦК КПСС…
Кажется, я не заметил, как в конце концов задремал, потому что голос Михаила Абрамовича, вырвавший меня из забытья, прозвучал над ухом совершенно неожиданно:
– Виктор Валентинович! Поднимайтесь! Нас ждут.

Глава 2
Разговор с последствиями

Иду вслед за Трилиссером по коридорам Лубянки. Пропуска в этот сектор здания у меня нет, но слова начальника ИНО – «Под мою ответственность!» – все же заставляют посты пропускать нас дальше. А вот и нужная нам комната.
– Вениамин Леонардович, привет! – бросает мой спутник секретарю Дзержинского.
– Ну здравствуй еще раз! – отвечает тот. На его гимнастерке выделяется значок почетного сотрудника ВЧК-ГПУ с большой римской цифрой V. («Награжден в двадцать третьем году значком номер тридцать два», – всплывает у меня в памяти совершенно ненужная в данный момент информация. Видел на каком-то форуме, а теперь вдруг проявилось…) – Проходи, ждет!
И Михаил Абрамович проходит в кабинет без очереди, промолвив на ходу:
– Подождите пока здесь, Виктор Валентинович. Вас вызовут.
И вот опять приемная, и опять я сижу на диване. Теперь, правда, не один – помимо секретаря за столом напротив еще двое посетителей примостились рядом со мной, на недавно сменивших обивку диванных подушках, а у противоположной стены, на стуле – еще один. Кстати, единственный, кроме меня, в штатском, остальные – в форме.
Опять жду. Нервничаю. Минуты тянутся, как часы. Но вот наконец дверь распахивается, появляется Трилиссер и энергично командует:
– Заходите!
Захожу. Дзержинский вполне узнаваем. Нет, это не тот канонический образ, который любили тиражировать в советское время. Но тем не менее Феликс Эдмундович очень похож на одну из своих фотографий, сделанных в бытность его работы в ВСНХ СССР. Залысины стали заметно больше, волосы поредели и еще дальше отступили ото лба, лицо несет печать усталости. Вместо привычной по множеству фотографий гимнастерки на нем надет вполне приличный деловой костюм с галстуком и рубашкой американского типа (углы воротничка на пуговках).
Когда председатель ОГПУ оторвался от разложенных на столе бумаг и поднял голову, ловя вошедшего взглядом, стало еще заметнее, насколько у него усталый вид.
– Садитесь, Виктор Валентинович. – И, дождавшись, пока я устроюсь на стуле перед письменным столом, спросил: – Итак, чем могу быть полезен?
– Феликс Эдмундович! – В моем голосе звучит хорошо акцентированное недоумение. Нет, так я разговор строить не буду! – Трилиссер ясно дал мне понять, что это вы будете решать, чем я могу быть вам полезен! Он, видимо, не сомневается, что могу, – но решение оставляет за вами.
– Да… Извините… Устал. – Дзержинский трет пальцами виски. Через десяток секунд его усталость никуда не исчезает, но я вижу перед собой волевого, собранного человека с ясным, пронзительным взглядом. – Да. Помню. Так чем же таким ценным вы поделились с Михаилом Абрамовичем, что он загорелся идеей непременно куда-нибудь вас пристроить?
– Что вы думаете, Феликс Эдмундович, об организации специального подразделения, которое занималось бы экономической и научно-технической разведкой? Капиталисты не брезгуют промышленным шпионажем, а нам, в нашем отчаянном положении, тем более нельзя отказываться от возможности воспользоваться достижениями наших вероятных противников. Кстати, РУ РККА вроде бы уже делает кое-что в этом направлении. – Кажется, я правильно понял замысел Трилиссера. Подставив своему шефу инициатора нового направления в разведке, он рассчитывает заинтересовать Феликса Эдмундовича и получить непосредственно от него поручение создать соответствующее подразделение, обходя возможные интриги заместителей председателя ОГПУ, членов коллегии, начальников управлений и т. д. Ну а мне за это – пряник в виде возможного трудоустройства.
– Вопрос давно назрел! – откликается Дзержинский. – Но вы, как я понял, сами в этом деле участвовать не хотите?
– Не хочу. Категорически. Предпочел бы заниматься своим делом. – Выдержать взгляд Феликса Эдмундовича непросто, но я не отвожу глаз.
– Своим? Какое же дело вы считаете своим? – В голосе Дзержинского заметны нотки недовольства.
– Мы все делаем общее дело, – стараюсь отвести от себя прорезающееся возмущение. – И я готов работать там, где прикажет партия. Однако, полагаю, каждый человек – в том числе и ваш покорный слуга – принесет наибольшую пользу, будучи употреблен на своем месте. Там, где он сможет применить все свои лучшие способности.
– И в чем же вы видите свои способности? – Речь Дзержинского, мне на удивление, гораздо более правильная, нежели те обороты, которые он употреблял в известных мне речах, статьях и письмах.
– Прежде всего, в экономическом анализе. И вообще в аналитической работе. Организаторская работа дается мне тяжелей, но и с ней я справляюсь, если мне поручить строго очерченный участок. Мое слабое место – неумение быстро налаживать отношения с людьми. – Стараюсь быть лаконичным и в то же время достаточно откровенным.
– Кто мог бы дать отзыв о ваших деловых качествах? – Так, кажется, председатель ОГПУ все же решил меня к чему-то пристроить…
– Красин, Трояновский, Уншлихт, Котовский, Ленгник. Ну и, пожалуй, Шацкин. – Троцкого предпочитаю не называть. Деловых отношений у нас с ним, собственно, и не было. Кроме того, Дзержинский от него, мягко говоря, не в восторге, хотя и выступали вместе с одной платформой на Х съезде РКП(б).
При этом перечне фамилий Дзержинский чуть вскидывает брови, но вслух никаких эмоций не выражает.
– Хорошо, Виктор Валентинович. Перезвоните, пожалуйста, завтра, после четырнадцати ноль-ноль, моему секретарю в ВСНХ. – И он протягивает мне листочек с номером телефона. – Надеюсь, к этому времени уже будет какая-то ясность.
– Спасибо! – А что тут еще скажешь!
– До свидания!
– До свидания, Феликс Эдмундович!
Выходя из кабинета председателя ОГПУ, практически сразу сталкиваюсь с Трилиссером.
– Ну как? – тут же интересуется он.
– Шестьдесят шесть, – автоматически выдаю в ответ.
– Что – «шестьдесят шесть»? – Михаил Абрамович сбит с толку и нелепым ответом, и просматривающейся за этим ответом попыткой пошутить. В таком серьезном месте и с такими серьезными людьми… Низ-зя!
– А что – «ну как»?
Начальник ИНО наконец улыбается. Но как-то грустно.
– Шутки шутите… Как разговор прошел?
– Нормально прошел. Спросил, кто может дать отзыв о моих деловых качествах.
– Про конфликт с Ягодой ему рассказал? – понизив голос почти до шепота, спрашивает Трилиссер. Тем временем мы уже покинули приемную и идем по коридору.
– Нет. А зачем?
– Напрасно. – Мой собеседник недоволен. – Нужно было сориентировать Феликса Эдмундовича, а то ведь Ягода может сделать это первым. Хорошо, что я позаботился кратко ввести его в курс дела о ваших непростых взаимоотношениях.
– Какие там взаимоотношения… – машу рукой. – Ну поцапался с какими-то мелкими сошками. Они ведь даже не его агенты, так – временные шестерки. – На самом деле я смотрю на эту проблему гораздо серьезнее, но мне интересно узнать мнение Михаила Абрамовича.
– Ой, не знаешь ты Ягоду! – восклицает Трилиссер. Как ему удается передать восклицание, еще более понизив голос, теперь уже действительно до шепота, для меня загадка. Но удается же! – Он крепко запоминает тех, кто пытался перейти ему дорогу. Выждет подходящий момент – и ужалит. Хорошо, если не насмерть.
Вот тут решаю перестать играть под дурачка и выкладываю козырь, который до сих пор придерживал:
– Так уже. Вы думаете, с чего это чуть не вся коллегия НКВТ на меня ополчилась? С его подачи.
Михаил Абрамович шипит, стараясь, чтобы его голос все же не был слышен за пределами нескольких шагов:
– Так ты думаешь, он будет спокойно взирать, как ты пытаешься устроиться под крылышком у Феликса?! Считай, тебе уже объявлена война!
Мы уже подошли к кабинету начальника ИНО, и Трилиссер распахивает передо мной дверь в приемную, а затем отпирает свой кабинет ключом.
– Прошу!
Захлопнув за собой дверь, без приглашения устало опускаюсь на стул. Силы куда-то подевались – слишком перенервничал за эти последние часы. Набираю в грудь воздуха и с шумным выдохом произношу:
– Эх, Михаил Абрамович! С Ягодой нам, разумеется, миром уже не разойтись. Либо он меня в какую-нибудь интригу запутает, либо я ему ножку подставлю.
– Не справиться тебе с этим зубром, – качает головой Трилиссер. – У него и в ОГПУ авторитет, и поддержка с самого верха.
– Конь о четырех ногах, да спотыкается, – меланхолически выдаю своему собеседнику. Михаил Абрамович уже собирается то ли что-то спросить, то ли возразить, но я его опережаю:
– Вам такой молодой человек – Александр Яковлевич Лурье – знаком?
Начальник ИНО не замедлил с ответом:
– Конечно, знаком. Кажется, в восемнадцатом году Ягода взял его к себе заместителем, когда еще был управделами Высшей военной инспекции РККА. Затем, когда стал управделами ВЧК, снова Лурье к себе заместителем перетащил. Потом он работал в Особом отделе, но оттуда его выперли с выговором. А в двадцать втором мы этого субъекта из партии вычистили и уволили из ОГПУ. Правда, Ягода сунул его на теплое местечко – сначала в потребкооператив ОГПУ, а затем коммерческим директором общества «Динамо». А вас-то он чем заинтересовал?
Чем, чем… зацепочка одна есть – именно через этого оборотистого по хозяйственной части молодца можно зацепить фигуру покрупнее.
– Дело в том, что мне кое-что известно про этого Лурье. В бытность мою торгпредом в Эстонии Лурье под фамилией Киров («Тоже нашел себе псевдоним! Впрочем, у Сергея Мироновича это тоже была не своя фамилия», – промелькнуло в мыслях) работал в нашем Рижском полпредстве и был замечен в связях с сомнительными дельцами. Один из сотрудников полпредства, который был посредником в этих связях Лурье, некто Неймарк, вскоре сбежал в Германию.
Трилиссер посмотрел на меня с нескрываемым интересом. Смотри, смотри. Думаю, эти сведения для тебя не тайна за семью печатями, но вот небось гадаешь – а откуда они известны Осецкому? Слухи? Может быть… Но погоди, это еще не все.
– Так вот, этот самый Лурье продолжает ездить в загранкомандировки. Формально – для закупок по линии спортобщества «Динамо». Но, подозреваю, там дело далеко не так чисто. С визой у него сложности – так Ягода на все педали нажимал, чтобы все же протолкнуть его за кордон. Вот и сейчас Лурье оформляется в Германию. Неплохо было бы глянуть, чем он там на самом деле собирается заняться, а? – Несмотря на то что люди Трилиссера и так будут за Лурье приглядывать, причем по заданию того же самого Ягоды, предпочитаю обозначить свой прямой интерес в этом деле.
– Так вы думаете, там что-то нечисто? – задумчиво тянет Михаил Абрамович.
– Допускаю, что у Лурье вполне официальное поручение. Но вот удержится ли он от каких-нибудь проделок и не вляпается ли с ними во что-нибудь этакое… Вот что может быть интересным. Только мне-то этого не выяснить.
Трилиссер так же меланхолично-спокоен, как и обычно. Не спешит хватать наживку.
– Даже если и так, Ягода его прикроет.
– Тут по-разному может повернуться. Как это дело подать да какие фигуры вовлечь… Посмотрим, прикинем. Если пустое дело – значит, пустое. Заранее не решишь, – объясняю начальнику ИНО свою позицию.
– Ладно, посмотрим, – заключает тот и перескакивает на другую тему: – Не откажите в любезности сообщить, чем у вас дело с Феликсом Эдмундовичем закончится. Запоминайте мой телефон…
На сем мы, собственно, и распрощались.
Не скрою, всю первую половину вторника провел как на иголках. Будет ли что-то конкретное от Дзержинского и если будет, то что? Проблему с телефоном я решил просто – добрался до Бауманского райкома партии и выпросил разрешения позвонить из приемной. Поскольку телефон был в то время не слишком доступен, подобного рода просьбы в советских и партийных учреждениях были обычным делом. Едва дождавшись двух часов дня, прошу телефонистку соединить меня с номером, написанным на бумажке.
– Здравствуйте. Вас беспокоит Осецкий, Виктор Валентинович.
– Здравствуйте, товарищ Осецкий, – отвечает мне сквозь шуршание помех (все никак к ним не привыкну!) голос на другом конце провода. – Феликс Эдмундович оставил вам сообщение… А, вот: он просит вас, если не затруднительно, быть у него в ВСНХ сегодня, в семнадцать тридцать.
– Хорошо, буду, – быстро даю согласие.
– Пропуск я вам сейчас закажу. До свидания.
– До свидания. – Что же там такое? Не так уж много у него времени на личные встречи, чтобы просто взглянуть на меня еще раз. Чего хочет от меня Дзержинский?
Благодарю секретаря в приемной и выхожу на улицу. У меня еще три с половиной часа… Из этих трех с лишним часов минут сорок уйдет на дорогу. А остальные? Зайти к Лиде? Эта мысль глодала меня уже не первый день. Сначала я был порядком на нее обижен. Уж если она действительно ко мне неравнодушна, то должна была бы понять, в каком я состоянии, и не читать нотаций, а помочь, поддержать… Но затем я обнаружил, что не могу на нее сердиться. Разлука с ней рвала мне душу, и, сам не заметив как, начал подыскивать ей оправдания. Ведь действительно повел я себя не слишком достойно, чуть ли не расплакался, понимаете ли. Так что привести меня в чувство, встряхнуть как следует, наверное, было не то что можно, а просто необходимо.
Не могу ничего с собой поделать – ощущаю прямо-таки неудержимое желание увидеться с моей комсомолкой. Но с чем я к ней пойду? Упасть на колени и каяться? Такого она точно не поймет. Да и на работе она сейчас. Даже не знаю толком, где ее контора располагается. Пройтись, что ли, пешком, отвлечься немного от всяких пустых планов и догадок, лезущих в голову при почти полном отсутствии информации? Вот встречусь с «железным Феликсом» – тогда и будет пища для размышлений.
Моя затея удалась только наполовину. Время было потрачено, но вот от сумбурного потока мыслей, от бесконечного обсасывания, в сущности, одного и того же вопроса – что же будет (одновременно и в смысле трудоустройства, и перспектив наших отношений с Лидой)? – это меня не избавило.
К зданию ВСНХ СССР на Варварской площади я спустился от Ильинских ворот, где неподалеку было мое, теперь уже бывшее, место работы, по Старой площади вдоль внушительного здания ЦК РКП(б), занимавшего бывшую гостиницу «Боярский двор». Высший совет народного хозяйства размещался также в весьма презентабельном здании – бывшем «Деловом дворе», – архитектура которого, где элементы классицизма и модерна сочетались с огромной площадью остекления окон-витрин, во многом сближалась с передовыми изысками архитектуры грядущих тридцатых годов.
Зайдя в бюро пропусков и обзаведясь необходимой бумажкой, следую к указанному в пропуске кабинету. Дзержинский принял меня практически точно в назначенное время.
Мы поздоровались, и «нарком промышленности» сразу перешел к делу:
– Не согласились бы вы поработать в системе ВСНХ, а, Виктор Валентинович? Скажем, заместителем начальника одного из главков?
– Не сочтите меня чересчур уж разборчивой невестой, Феликс Эдмундович, но мне не стоит поручать подобные посты. Я ни дня не проработал на производстве и не имею соответствующего опыта. Кроме того, постоянная организаторская работа с большим количеством людей не относится к моим сильным сторонам. – Нехорошо это, вот так, с ходу, отказываться от его предложений. Но ведь и порученное дело тоже завалить не хочется.
Дзержинский, естественно, не испытывает восторга от моего отказа, и я его хорошо понимаю – грамотных, толковых людей ему остро не хватает. Однако он ничем не проявляет своего недовольства, более того, начинает выяснять:
– Ну а где бы вы сами хотели применить свои способности?
– Просто для примера, – отвечаю ему, – был бы очень заинтересован попробовать себя на работе в Госплане. Но там меня никто не знает, а специалисты в этом учреждении подобрались сильные, и они вряд ли захотят взять к себе «кота в мешке».
Такое нахальство вовсе не выводит моего собеседника из себя. Напротив, он, похоже, крепко настроен так или иначе заполучить меня. С чего бы это такое особое внимание?
– Скажите, Виктор Валентинович, а заместителем начальника Главного экономического управления ВСНХ пойдете? К Манцеву под начало?
– К Манцеву? – переспрашиваю, чтобы выгадать несколько секунд на обдумывание («Манцев, Манцев… – вихрем проносится в эти мгновения у меня в голове. – Имеет юридическое и электротехническое образование, учился в партийной школе в Лонжюмо, хорошо знаком с бывшими «левыми коммунистами» – Бухариным, Осинским, Бубновым… Был до двадцать третьего года членом коллегии ВЧК-ОГПУ, одно время возглавлял МЧК – Лида должна его хоть немного знать, – затем перешел на работу в РКИ… Наверное, сработаемся»). – Немножко знаю его, пересекался с ним разок, когда обращался в Наркомат РКИ. А теперь, значит, Василий Никитович снова у вас. Ну что же, думаю, от такого предложения грех отказываться. Постараюсь вас не разочаровать.
– Вот и отлично. Не подведите. Дел много, а людей, на которых можно положиться, до обидного мало, – отвечает «железный Феликс», и видно, что эта ситуация по-настоящему задевает его за живое. Недаром он летом в ЦК записку Гольцмана проталкивал о привлечении старых специалистов, однако поворота к лучшему тут пока не видно. Ладно, может быть, мне удастся что-нибудь сообразить в этом направлении? Проблема ведь на самом деле архисерьезнейшая, как любил выражаться Владимир Ильич. Дзержинский между тем продолжает: – Сразу идите к Василию Никитовичу оформляться, а я немедля отзвоню насчет вас. ГЭУ находится в этом же здании, запишите себе номер комнаты…
Меньше чем через два часа я стал не только работником ВСНХ, но и вновь сделался обладателем собственного кабинета, правда, без секретаря в приемной, но помощника мне обещали выделить. Первым делом, едва освоившись с новым местом, беру большой служебный телефонный справочник, кое-как отпечатанный ротатором на скверной бумаге, и ищу телефон секретной части ГУВП.
– Здравствуйте, вас беспокоят из Главного экономического управления. Не могли бы вы пригласить к телефону инструктора Лагутину Лидию Михайловну?
– Сейчас, – недовольно буркнула телефонная трубка.
Лишь бы она была еще на работе! Жду, морщась от запаха пыли, идущего не только от справочника, долго провалявшегося на полке, но и пропитавшего, кажется, весь кабинет. Надо бы влажную уборку организовать… Где-то на пределе слышимости в трубке можно различить нечленораздельный шум, создаваемый отдаленными голосами, потом становятся слышны торопливые шаги:
– Здравствуйте. Лагутина у телефона.
– Здравствуй, Лида.
– Виктор? – В голосе слышна неуверенность, некоторое удивление, но неприязни вроде бы не ощущается.
– Да. Звоню вот с нового места работы. Мы с тобой теперь, считай, в одном ведомстве служим. – Подхожу осторожно, издалека, а у самого сердце колотится как бешеное, и едва сдерживаюсь, чтобы не задышать, как спортсмен после марафонского забега.
– Ты что, тоже теперь в Главвоенпроме? – говорит так, будто между нами ничего и не случилось. Может, оно и к лучшему. Не надо будет объясняться и оправдываться.
– Нет, всего лишь зампредседателя коллегии ГЭУ, – называю ей официальное наименование своей новой должности. – Но тоже в ВСНХ.
– Ну вот! – воскликнула Лида. – А то ты чуть ли не рыдать вздумал!
– Виноват. – А что тут еще скажешь? – Было дело, на какой-то момент дал слабину.
– Ладно, – снисходительно бросила Лагутина, – ты еще тут покаяние устрой, с битьем лбом об пол. Просто больше не позволяй себе таких слабостей, понял?
– Понял, изучил и обязуюсь исполнять, товарищ комиссар! – пытаюсь перевести неловкость в шутку.
– Ну хватит, хватит! – Собеседницы не видно, но чувствуется, что она улыбается.
Чтобы закрыть скользкую тему, задаю вопрос:
– Что-то мы забросили наши тренировки. Как ты насчет сходить сегодня в тир?
– Во сколько? – отвечает она вопросом на вопрос.
– На сегодня я все дела, что мог, сделал. Могу прямо сейчас.
– Меня ты уже на выходе поймал. Давай через десять минут у главного входа встретимся?
– Давай! До встречи. – И трубка ложится на рычаг. Уф! Аж спина взмокла. Но главное сделано – похоже, мир восстановлен…
Следующий день начинаю с поисков партячейки, чтобы встать на учет. Проделав необходимые формальности, вспоминаю о долге вежливости и отзваниваю Трилиссеру:
– Можете меня поздравить, Михаил Абрамович! С вашей легкой руки взяли-таки меня на работу в систему ВСНХ, к Манцеву заместителем. Так что я ваш должник.
– Ну что, поздравляю! – слышу в телефонной трубке.
А вот чего я не слышал и о чем еще очень долго не знал – так это о том, что после разговора со мной Трилиссер тут же опять взялся за телефон, еле слышным шепотом размышляя вслух: «С чего бы это Мессинг так взялся за него хлопотать? Вроде и видел его всего один раз… А! Девушка! Та, что была как раз тогда с Осецким. Она, кажется, служила у Мессинга в МЧК – то-то на шею ему вешалась. Не она ли замолвила словечко?» Тут телефонная станция ответила, и он заказал разговор с Ленинградом…
Сам же отправляюсь к своему новому начальнику, чтобы получить у него ЦУ для работы. Василий Никитович тихонько бормочет под нос:
– Ваш опыт в НКВТ, конечно, штука хорошая, но для этого у нас Иностранный отдел есть, этим Гуревич занимается… А с чем конкретно вам доводилось иметь дело?
– Контроль качества закупаемой продукции, приобретение технических новинок и размещение заказов за рубежом для нашего собственного опытного производства, снабжение Карской экспедиции судами и всем прочим, что потребно, консультирование договоров по закупкам стрелкового оружия…
Председатель правления ГЭУ обрывает мое перечисление:
– Вот! На вас будет курирование научно-технической политики, и, раз уж Троцкий и тем и другим ведает, то и концессионной заодно – как раз ближе к вашей прежней работе, ну и комиссию по качеству тоже возьмете под крыло. А еще… а еще я вам Главвоенпром подвешу. Разберетесь, что у них с заказами, с рентабельностью, с кадрами… Они же теперь хозрасчетное объединение. – Он хлопает меня по плечу и переходит на «ты». – Все, давай работай!
Хотел с Троцким поговорить? Ну вот, начальство в своей неизбывной мудрости тебе его и подвесило. Наговоришься вдоволь. А заодно и с РВС будешь на связи. Продолжишь знакомство с Котовским… И будешь теперь ломать голову, как из тощего военного бюджета выкроить деньги на оборонные заказы для Главвоенпрома да чем загрузить простаивающие мощности и людей занять. А комиссия по качеству – это, чую, вообще будет песня. Сколько в нашей истории за это качество боролись! И кто кого поборол? Вот то-то же. Но «глаза боятся, а руки делают». Начну со знакомства с положением дел на порученных мне участках. Зароюсь в бумажки, мать их…
Копаясь в отчетах и справках, не забыл освежить информацию о текущей политической обстановке. Сначала поездка на Дальний Восток, а затем растерянность в период вынужденной безработицы привела к тому, что я как-то упустил нынешние политические расклады. Быстро пролистываю подшивку «Правды». Сегодня у нас третье декабря… Что в Эстонии? А ничего. Правда, вот заметка об аресте четырех эстонских коммунистов. Вот еще – один товарищ убит при задержании. Но ни восстания в Таллине, ни последующего погрома компартии, кажется, не случилось…
Так, что же пишет журнал «Большевик»? О! В номере 15–16 за этот год Бухарин разразился статьей – ответом на публикацию Преображенского в «Вестнике Комакадемии». Заголовок-то какой: «Новое откровение о советской экономике, или Как погубить рабоче-крестьянский блок». Ну-ну. И ту и другую – прочесть. И не просто прочесть, но и откликнуться, самому статейку написать. В этот спор надо вмешаться, и как можно скорее!

Глава 3
ГЭУ, Оскач, Главконцеском, ГУВП… и все на мои плечи

Весь день третьего декабря, несмотря на суету, вызванную организацией работы на новом месте и необходимостью разыскать и перелопатить груду материалов по новым направлениям своей деятельности, постоянно возвращаюсь воспоминаниями ко вчерашнему визиту в динамовский тир.
…Пока мы с Лидой поднимались вверх по Старой площади, направляясь к Лубянке, она успела расспросить меня об обстоятельствах моего трудоустройства.
– Трилиссер решил еще раз попытаться зазвать меня к себе, – коротко излагаю ей свой путь в ВСНХ, – но ввиду моего решительного отказа направил меня к Дзержинскому. Возможно, надеялся, что тот сумеет меня убедить. Феликсу Эдмундовичу понадобилось меньше суток, чтобы навести обо мне справки, составить собственное мнение и в результате направить к Манцеву, в ГЭУ.
– А чего же ты в ОГПУ не захотел идти? – несколько удивленно поинтересовалась моя спутница.
– Счел, что буду более полезен на другом месте. И, как видишь, Дзержинский решил с этим согласиться.
Такой ответ, видимо, показался Лиде вполне удовлетворительным, так что она не настаивала на каких-либо дальнейших объяснениях.
Все время, пока мы шли до Лубянки, 13, Лида вела себя как ни в чем не бывало – настроение ее было ровным, она никак не пыталась возвращаться к тому инциденту, который произошел между нами в ноябре, как-то оправдываться или, наоборот, требовать оправданий от меня. Спускаемся в подвал динамовского тира, где сразу по ушам ударили выстрелы нескольких наганов, а под потолком плыл сизый пороховой дымок с кисловатым привкусом. Пальто мы повесили на вешалку (новенькое дело – раньше верхнюю одежду бросали прямо на барьер). Несмотря на то что в тире было довольно-таки зябко – вечные проблемы с дровами, – стрелять в пальто было не слишком удобно.
Вытаскивая «зауэр» из наплечной кобуры, успеваю подумать: «И на кой черт я его все время таскаю с собой – ведь за все эти месяцы всего-то один раз был случай, когда он мог понадобиться, но и тогда не сложилось…» В этот момент совершенно неожиданно Лида повисает у меня на плечах, уткнувшись лицом мне в грудь и вся вздрагивая от рыданий. Горло у нее перехватывает спазмами, и, безуспешно пытаясь сдержать их, она в результате бормочет лишь что-то нечленораздельное. С трудом удается уловить отдельные обрывки фраз:
– Я думала… Думала!.. Ты больше… больше ни… никогда… Не придешь! Думала… все… Дурак! Скотина бесчувственная!.. Почему… почему… ни разу… не зашел… не по… не позвонил! Я думала… думала, уже… уже все!
И что прикажете делать? Обнимаю ее за плечи, глажу по голове, потом отрываю от своей груди и начинаю, под продолжающийся аккомпанемент грохота трех наганов, целовать ее мокрые раскрасневшиеся глаза и покрытое дорожками слез лицо. Шепчу ей:
– Глупая… Глупая… Я чуть с ума не сошел, решил, это ты не захочешь меня больше видеть…
Когда Лида немного успокоилась, отстраняюсь и «командным» голосом выпаливаю:
– Боец Лагутина! На огневой рубеж… шагом… марш! – К моему удивлению, она четко выполняет команду. – Приготовиться к стрельбе!..
Еще больше я был удивлен, когда обнаружил, что моя бравая комсомолка ухитряется почти не допустить промахов. Закусив губы, она лупила из «зауэра» по мишеням в бешеном темпе, так что черные кружки в центре мишеней один за другим быстро покрывались дырчатым узором. Собственные мои успехи были куда скромнее – в тот день мазал я гораздо больше обычного. Да и плевать. Главное, что отношения с Лидой, кажется, восстановлены…
Не успеваю как следует освоиться с кругом своих обязанностей, как на меня уже начинают сыпаться оперативные задания. Завтра надо принять участие в Особом совещании по качеству продукции (Оскач). А что мне известно по этой теме? Что с качеством все плохо? Что оборудование устарело, что дисциплина разболтанна, что квалификация рабочих недостаточна, что между рабочими и спецами грызня? Так это всем известно. Вот как поправить дело – на самом деле тот еще вопрос. Похоже, затевают очередную кампанию вроде недавно начавшейся битвы за подъем производительности труда. Но так проблемы не решить. Вспомнить надо все, что узнал об управлении качеством в наше время. Вытягиваю из стопки чистый лист бумаги и берусь за свой Паркер.
Назавтра на совещании, где председательствует Л. Д. Троцкий, беру слово как представитель ГЭУ ВСНХ. Лев Давидович рассказывал во вступительном слове, что у нас борьба за качество не может вызываться конкуренцией, как при капитализме, а должна опираться на общественный и государственный контроль. Мысль верная, потому что где уж тут у нас та конкуренция… А вот с контролем кое-какие идейки есть. Встаю с места и начинаю с обычного приветствия:
– Товарищи! Буду краток, изложу свои мысли тезисно.
Первое. Ни в коем случае нельзя борьбу за качество превращать в кампанейщину. Эта работа должна вестись постоянно, она должна стать неотъемлемой частью процесса организации и управления производством. Проще говоря, нужно практически обеспечить, чтобы управление качеством стало составной частью управления производством.
Второе. Нужно провести комплекс организационно-технических мероприятий, позволяющих контролировать качество на всех стадиях производственного процесса. На стадии подготовки производства должны быть выработаны соответствующие технические нормы и карты (то есть описания) технологических процессов и выработаны регламенты контроля соответствия производства технологическим картам. Должен существовать входной контроль качества поставляемого сырья и комплектующих изделий, текущий контроль качества каждой операции, качества изготовляемых полуфабрикатов на каждой стадии производственного процесса. Наконец, только в конечном пункте мы подходим к контролю качества и выбраковке готовых изделий.
Третье. Обрисованный комплекс работ должен иметь материально-техническое и организационное подкрепление в виде отделов технического контроля на предприятиях и технических лабораторий, проводящих по заказам предприятий экспертизу сырья, материалов и готовой продукции.
Четвертое. Основным ориентиром для определения качества продукции должны быть государственные стандарты. Это предполагает проведение широкомасштабных работ по стандартизации, что уже само по себе будет способствовать росту качества производства и проведению режима экономии за счет достижения полной технической совместимости изделий и устранения параллелизма. Однако нельзя ограничиваться только технической стандартизацией. Когда мы говорим о качестве продукции, не меньшее внимание мы должны обращать на ее потребительские и эксплуатационные характеристики, на ее себестоимость и на затраты, которые будет нести потребитель в процессе ее эксплуатации. Кроме того, следует учесть, что для технически сложных изделий обязательным компонентом качества является комплектность поставки, обеспеченность запасными частями и техническим обслуживанием.
Пятое. Общественный контроль за качеством не может сводиться только к жалобам потребителей в разного рода инстанции и в советскую прессу. При монопольном положении государственной промышленности и отсутствии конкуренции злоупотреблению монопольным положением со стороны производителя должна быть противопоставлена своего рода контрмонополия за счет создания организаций потребителей. Речь идет не о создании еще одной бюрократической структуры, а об организации контроля по принципу объединения в первую голову тех, кто экономически в таком контроле заинтересован. В сфере товаров народного потребления такую роль могла бы выполнять – но пока не выполняет! – потребительская кооперация. Чтобы повернуть ее лицом к нуждам советских граждан, нужно резко усилить участие низового кооперативного актива в ее работе, сделать нормой и правилом участие рядовых потребителей в оценке качества продукции и в формировании заказов производству.
Если совещание признает осуществление данных предложений необходимым, готов в кратчайшие сроки представить программу неотложных конкретных мер по ее реализации. У меня все. (Чуть не сказал по еще не стертой привычке: «Спасибо за внимание».)
Разгоревшиеся на совещании дебаты слушал вполуха. Представитель профсоюзов напирал на то, что распространившаяся в ходе кампании за подъем производительности труда сдельщина увеличила выработку, но привела и к росту брака на тридцать процентов.
– Если мы будем все проблемы производительности решать путем ужесточения норм выработки и срезания расценок, как это сплошь и рядом у нас делается, – горячился он, – то не стоит ждать роста качества продукции. Наоборот, рабочие начнут гнать брак, потому что одна лишь интенсификация труда на старом оборудовании и при нашей безобразной организации производства ни к чему иному привести и не может!
Представитель научно-технического отдела ВСНХ несколько более сдержанно, но тоже изрядно нервничая, говорил о том, что на заводах процветает «спецеедство» и в подобных условиях говорить о совместных усилиях рабочих и инженерного персонала в борьбе за качество не приходится. А без такой работы реальных сдвигов не будет.
Несмотря на неизбежные ведомственные раздоры, большинство моих предложений все-таки встретило понимание со стороны участников совещания. Поэтому придется теперь писать развернутую записку еще и по этому поводу. И это тогда, когда конкретных знаний о нынешнем состоянии производства и о реальных возможностях технического контроля у меня, почитай, и нету. Придется идти на поклон к специалистам Научно-технического комитета, благо и его мне тоже поручено курировать. Однако сейчас меня больше беспокоила другая проблема.
Отлавливаю по окончании совещания Л. Д. Троцкого и говорю ему:
– Я ведь обещал вам серьезный разговор? Так время давно назрело.
И в самом деле, назрело. Троцкий явно не удовлетворен своим нынешним положением на задворках политического Олимпа. А еще больше пассивностью своего лидера недовольно его окружение – кто по принципиальным, кто по шкурным соображениям, а большинство и по тем, и по другим. Не дай бог влезет в открытую схватку. Только этого еще не хватало! Но что ему подбросить, чтобы повернуть неуемную энергию Льва Давидовича в другое русло? Думай, думай…
На здешнем Олимпе сейчас сложилась несколько неожиданная для меня ситуация. Осень и зима одна тысяча девятьсот двадцать четвертого года отличались удивительным затишьем во внутренней политической жизни. После XIII съезда и драки вокруг письма Ленина, итогами которой были недовольны очень многие, и после неожиданного фиаско Зиновьева на V конгрессе Коминтерна следовало бы ожидать новых столкновений в верхах, продолжения борьбы за передел власти. Ведь фактически позиции всех основных партийных лидеров ослабли, и в то же время стали понемногу укрепляться дотоле не самые влиятельные фигуры. Поэтому я предполагал, что Зиновьев, Сталин, Троцкий вот-вот перейдут к решительным действиям. Однако мои предположения не оправдались. В чем же дело? Как оценить ситуацию, чтобы не попасть впросак в разговоре с Троцким?
К сожалению, о том, что происходило на самом верху, приходилось судить по официальным сообщениям, газетным статьям и отрывочным косвенным данным. Других источников информации у меня не было, и послезнание в этой ситуации ничем не могло помочь – в реальной истории политический баланс в партийной верхушке к этому моменту складывался иначе. Никакого дружного натиска на троцкистов и подготовки полного организационного разгрома левой оппозиции здесь не наблюдалось – хотя бы потому, что сама левая оппозиция не приобрела таких масштабов и активности, как в моей истории. Кроме довольно резкой, но не слишком активной критики крайне левых (всяких там децистов, остатков «рабочей оппозиции» и т. п.), редких и не слишком язвительных шпилек в адрес Троцкого, – притом что сам «Лев Революции» на такие нападки почти не отвечал, предпочитая выступать с речами и статьями в основном по своей работе в ВСНХ, – стояла, можно сказать, тишь и гладь. Похоже, стороны примерялись друг к другу перед решающей схваткой.
Зиновьев после щелчка по носу на конгрессе Коминтерна, вероятно, все еще не пришел в себя, растерян, пребывает в подавленном настроении, в унынии. Однако он приобрел выигрышные позиции за счет ликвидации поста генсека ЦК, перемещения Сталина в Совнарком и удаления некоторых его сторонников из Секретариата и Оргбюро. Хотя письмо Ленина и ему самому доставило немало неприятных минут, как и публикация «Львом Революции» своих воспоминаний об Октябре, где он отнюдь не щадил самолюбия Григория Евсеевича, но, главное, удалось отодвинуть чуть не ставшего слишком сильным бывшего генсека от рычагов власти над партаппаратом, а Троцкого вообще задвинуть на второстепенные должности. Теперь Зиновьев, как можно предположить, выжидает какого-нибудь неловкого шага Иосифа Виссарионовича или какой-нибудь хозяйственной неудачи, чтобы воспользоваться случаем и резко ослабить его позиции.
Сталин вроде бы тоже затаился…

Сталин в это время работал в Совнаркоме, в своем кабинете в Кремле, на третьем этаже корпуса № 1 (бывшее здание Сената). Уже многие месяцы его не оставляло гнетущее ощущение, как будто он пребывал в осажденной крепости. Тогда, на XIII съезде РКП(б), этому интригану Зиновьеву удалось напугать большинство Политбюро призраком его необъятной власти, и под этим предлогом попытаться перехватить у него пост генсека. Слабым утешением оставалось то, что удалось славировать и уговорить Политбюро вообще ликвидировать этот пост, чтобы, как он тогда выразился, «предотвратить после смерти Ильича чрезмерную концентрацию полномочий по кадровым делам в одних руках». Удачно вышло и на конгрессе Коминтерна – удалось выбить из-под зада Зиновьева пост главы аппарата ИККИ, причем чужими руками и даже не ставя этот вопрос предварительно на Политбюро и Оргбюро. Ох, как же шумел тогда Зиновьев! Но ни Томский, ни Рыков, ни Бухарин его не поддержали. Кивая на решения XIII съезда, объясняли, что и в Коминтерне вредна чрезмерная концентрация власти, и раз уж делегаты конгресса так решили, то почему Политбюро должно вмешиваться?
Сталин вдруг усмехнулся в усы, уловив неожиданный поворот собственной мысли: «Что же, и в демократии есть свои хорошие стороны, если суметь ими грамотно воспользоваться. Вон буржуи у себя играют в демократию – и ничего, держатся. А что, и мы этому научимся!»
Иосиф Виссарионович пока не мог себе позволить ввязаться в прямую схватку за возвращение всех главных рычагов власти. Во-первых, если он не повременит, другие члены Политбюро только укрепят свои подозрения насчет его властолюбия, и это может разрушить ту хрупкую еще коалицию, которая сложилась против Зиновьева, – именно потому что Гриша как раз своих амбиций не скрывает. Так что выходит – Зиновьеву власть нужна ради самой власти, чтобы красоваться на вершине. Дурак! Власть нужна, но не ради нее самой, а чтобы двинуть вперед дело, чтобы не мешались под ногами и не ставили палок в колеса. Во-вторых, навалились хозяйственные заботы. И в первую очередь – недород в Поволжье и на Юго-Востоке. С этим надо было обязательно справиться, иначе соперники увидят удобный повод столкнуть его вниз.
Но теперь, кажется, настает время. Приближается момент, когда нужно бросить партийцам яркий лозунг, вокруг которого сплотятся если уж не все – недовольные крикуны и умники всегда найдутся, – то, во всяком случае, подавляющее большинство. И тот, кто скажет это слово, станет во главе большинства…

Недород двадцать четвертого года, охвативший главным образом Астраханскую, Царицынскую и Саратовскую губернии, но распространившийся и на некоторые другие районы, конечно, не шел ни в какое сравнение с катастрофической засухой двадцать первого. Но даже по сравнению с малоурожайным двадцать третьим годом, когда собрали 3475 миллионов пудов хлеба, урожай следующего, двадцать четвертого составил всего 3165 миллионов пудов. Дефицит семенного, продовольственного и фуражного зерна во всех пострадавших районах исчислялся в 147,7 миллиона пудов. Память о страшном двадцать первом была в этих местах еще совсем свежа, и по губерниям, где местами погиб практически весь урожай, уже в июне начала распространяться паника.
Бедняки, чтобы закупить зерно, стали массово распродавать за бесценок продуктивный и рабочий скот (при этом средние цены упали на треть), чем воспользовались зажиточные слои сельского населения. В то же время цены на хлеб пошли вверх. Просматривая страницы «Правды», «Известий», «Бедноты», я видел, как они пестрели тревожными сообщениями с мест. Правительство срочно приняло меры по стабилизации хлебного рынка и предоставило крестьянам ссуды под залог скота с многомесячной рассрочкой их выплаты. Это позволило сохранить поголовье крупного рогатого скота в неурожайных районах. Незначительно – на три процента – сократилось лишь поголовье лошадей да на двадцать три упало поголовье свиней.
Для председателя Совнаркома наступили поистине горячие дни. Нужно было обеспечить поступление оперативной информации от ЦСУ и Госплана о состоянии дел в губерниях, пораженных засухой, контролировать предоставление помощи зерном, фуражом для скота, проследить за своевременным выделением ссуд, провести классовую линию в распределении помощи, чтобы она направлялась в первую очередь беднякам и середнякам. Наркомюсту было дано поручение усилить борьбу с ростовщичеством и кабальными сделками.
Уже к 12 июля в неурожайные местности было направлено 400 тысяч пудов хлеба. Всего же к концу лета из местных запасов и централизованных резервов было поставлено 2881 тысяча пудов. В июле по всем пострадавшим губерниям началось заметное снижение хлебных цен, вернувшихся к концу августа на уровень начала июня. Особенно широкие масштабы приняла помощь зерном для посева. Была создана «семенная тройка» из представителей Наркомзема, Наркомвнуторга и НКПС, осуществлявшая оперативное руководство отгрузкой и распределением зерна. Сталин постоянно следил за темпами отгрузки: в конце июля в среднем грузилось двести вагонов в сутки, к началу августа – триста пятьдесят, с 4 августа ежедневная погрузка вышла на уровень четырехсот вагонов. К 25 августа в неурожайные губернии поступило более 11 миллионов пудов семенного зерна. К этому же сроку удалось уложиться с распределением семенной ссуды, что позволило обеспечить сев озимых.
Одновременно были ассигнованы значительные средства кооперации и государственным заготовителям для закупок скота у населения по твердым ценам. В результате удалось остановить падение цен на скот, а кооперация и госторговля укрепили свои позиции на мясном рынке.
А ведь надо было, кроме того, заниматься расчетом предоставления льгот по сельхозналогу да готовиться еще и к обеспечению яровых посевов следующего года, к проведению широкомасштабных мелиоративных работ, которые позволяли бы снизить силу ударов засухи… В общем, забот хватало.
Примерно представляя себе объем этих работ, я вполне мог догадаться, почему Сталину было невозможно идти на обострение внутрипартийной борьбы. Но теперь, к концу года, когда острота проблемы недорода была в основном снята, следовало ожидать от него очередного политического хода. И кое-какие соображения насчет того, каким будет этот ход, у меня имелись. Именно поэтому нужно было успеть настроить Троцкого определенным образом…

– И в самом деле, – произнес Троцкий с выражением на лице, не предвещавшим мне ничего хорошего, – разговор давно назрел. Вы не против пройти ко мне в кабинет, Виктор Валентинович? – Его острый, колючий взгляд за стеклами пенсне яснее ясного говорил о его настроении.
– Хорошо, Лев Давидович. Пойдемте к вам. – Стараюсь быть как можно более спокойным и дружелюбным.
Сразу как только за нами закрывается дверь кабинета, Троцкий заявляет голосом не то чтобы повышенным, но дрожащим от напряжения:
– Виктор Валентинович, поддавшись на ваши уговоры, я потерял, можно сказать, все! Мое положение в партии…
– Ваше положение в партии гораздо лучше, чем если бы вы отказались совершить ретираду! – бесцеремонно перебиваю его. – Вы бы все равно лишились всех прежних постов, включая, вполне возможно, даже и пост члена Политбюро. Но не в результате добровольной отставки, как вы сейчас ушли с поста Предреввоенсовета, а в результате открыто выраженного вам политического недоверия, как мелкобуржуазному уклонисту, да вдобавок и склочнику, не способному к дружной коллективной работе в руководстве партии! И такая же участь ждала бы всех ваших сторонников, а не только отдельных работников РВС! – Немного снизив тон, продолжаю: – Что толку считать битые горшки. Важно определиться, что делать сейчас.
– Вот уж в этом позвольте обойтись без ваших советов! – вспыхивает мой собеседник.
– А что, я вас хотя бы раз в чем-нибудь обманул? А, Лев Давидович? Не припомните? – Он ничего не говорит в ответ, с потемневшим от гнева лицом. Ну-ну. Нечего сказать? – Так как, наврал я вам хоть раз?
– Нет! – выпаливает он. – Нет, вы меня не обманывали! Вы воспользовались своими знаниями, для того чтобы завлечь меня на этот путь бессмысленных уступок и капитуляций!
– Как же, как же! Завлек! Не пустил вас в заведомо проигрышное генеральное сражение, где вы были бы разбиты в пух и прах, а заодно сломали бы политические судьбы десятков тысяч своих сторонников, дав прекрасный повод большинству развернуть «охоту на ведьм»! – Мне тоже уже не хочется выдерживать ровный тон.
Мы оба молчим некоторое время, уставившись друг на друга со взаимной неприязнью.
– Ладно, – говорю после затянувшейся паузы, – не буду давать вам больше советов. Но информацию подкину. А как ею воспользоваться – решайте сами. Вскоре, может быть, не сегодня завтра, Сталин выступит с программным лозунгом построения социализма в одной, отдельно взятой стране. То есть в СССР. Если вы помните, мною такая возможность уже прогнозировалась. А теперь мне точно известно – он готовит статью. Вокруг этого будет большой шум. Зиновьев, возможно, не сразу, но непременно атакует этот лозунг как отступление от марксизма, уклон в национальную замкнутость и ограниченность, ведущую к предательству мировой революции. Так что решайте сами – будете с Зиновьевым против Сталина или со Сталиным против Зиновьева либо тихо отсидитесь в сторонке.
– Когда появится статья? – нетерпеливо спрашивает Лев Давидович.
– Сокращенный вариант появится в «Правде» где-то во второй половине декабря. Это, собственно, предисловие к сборнику «На путях к Октябрю», где он, помимо всего прочего, проедется по вашим воспоминаниям о революции. Сам же сборник с полным текстом предисловия выйдет в январе будущего года. Но не в самом лозунге дело! – подчеркиваю голосом последнюю фразу.
– А в чем?
– В том, как определится партия насчет этого лозунга. Подумайте не о теоретическом каноне, а о политическом значении этого тезиса в тех реальных условиях, в каких оказалась Советская республика. Да ведь и это на самом деле не главное! – вновь слегка повышаю голос.
– Даже так? – Он несколько заинтригован. – А в чем же, по-вашему, главное?
Ну вот, только что зарекался от моих советов, а теперь сам спрашивает. Спрашивает – ответим:
– Так сколько раз уже говорено, Лев Давидович! Главное теперь – кто сумеет обеспечить наибольшие успехи в хозяйственном строительстве СССР. Не скрою, как уже говорил ранее, у вас тут положение тактически далеко не самое выигрышное, и ваши соперники на это рассчитывали, когда назначали вас на эти посты. Но стратегически у вас есть хорошие варианты.
– Какие еще варианты?
Смотри-ка: все еще раздражен, даже сердит, но спрашивает, интересуется, а это уже выигрыш.
– Впереди у нас, товарищ Троцкий, грандиозные дела назревают. Нет у нас другого пути, кроме как подготовить и совершить необычайный рывок вперед, чтобы подвести материальную базу под нашу революцию. Иначе сожрут нас господа капиталисты с потрохами. Соберутся с силами – и сожрут. – Гляжу на своего визави. На лице его по-прежнему видны следы сильного раздражения, но взгляд уже не колючий, а скорее цепкий, внимательный.
– Прописные истины глаголете, – едко вставляет Лев Давидович.
– А если вы это понимаете, то должны понимать и то, что сейчас мы к осуществлению широкомасштабных планов индустриализации страны не готовы. Ни с точки зрения финансовой, ни с точки зрения состояния аграрной экономики, ни с точки зрения технической, ни с точки зрения кадровой. Ну финансы и сельское хозяйство – это сейчас не по вашей части. – С этими словами упираю указательный палец в грудь члену Политбюро. – А вот создать технический и кадровый задел – это как раз по вашему ведомству.
– Кадры? – Голос полон скепсиса. – Кадрами у нас Наркомпрос ведает. Это вам к товарищу Луначарскому…
– А нечем товарищу Луначарскому кадры для индустриализации готовить! – не дав договорить Льву Давидовичу, сразу же выкладываю свои аргументы. – Вот как раз материальной базы для этого у него и нет. Ни рабочего, ни инженера в обычной школе не воспитаешь. Для этого действующее производство нужно! Причем молотком да зубилом орудовать можно и в школьной мастерской научиться. А вот самую современную технику освоить… Для этого ее надо иметь, технику-то эту!
– Так в СССР вообще с современной техникой не густо, – по-прежнему весьма скептически отвечает Троцкий.
– Именно! – вздеваю указательный палец вверх. – И ваши шансы эту технику получить из-за границы через Главконцеском не столь уж и малы.
– Ошибаетесь! – горячо возражает председатель Главконцескома. – Капиталисты вовсе не рвутся снабжать нас современной техникой. Все, что их интересует, – это добраться по дешевке до наших источников сырья. Но даже и в этом они проявляют не так уж много рвения. Так, всякая мелочь без солидных капиталов, на шермачка хочет пристроиться. Насчет же современной техники только управлению военной промышленности кое-что удается получить от германцев, обиженных Версалем, которые в сотрудничестве с нами видят возможность обойти навязанные им соглашения.
– Эх, Лев Давидович! – с тяжелым вздохом и укоризной во взоре произношу я. – Приманить капитал тоже надо исхитриться. Понятно, что без своей выгоды они к нам не пойдут. Так предложите им такое, чего они в других местах получить не смогут.
– Что же именно? – Теперь в его вопросе сквозит неприкрытый интерес.
– Концессионеры за право концессии платят нам частью добытого сырья, ведь так? – уточняю у Льва Давидовича.
– В общем, так, – подтверждает он.
– А что, если не они нам будут платить, а мы им?
– Это как же? Они концессию получат, и мы же еще за это им платить будем? – недоумевает мой собеседник.
– Так я не концессионный договор предлагаю, – вношу уточнение в свою мысль. – Назовем это, скажем, компенсационной сделкой. Вот скажите, заинтересованы американцы наводнить европейский рынок своими автомобилями?
– Разумеется! Недаром американские компании имеют заводы на территории той же Германии, – подтверждает Троцкий.
– Так сравните зарплату немецкого рабочего и нашего. Где производство американского автомобиля обойдется дешевле? А от нас машины могут пойти и в Германию, и в Польшу, и в Румынию, и на Балканы, и в Италию, и в Турцию, и в Иран…
– Мысль понятна… – Лев Давидович погрузился в раздумья. Вот-вот, подумай. Тут ведь не в одних автомобилях дело.
– Смотрите: они построят нам современный завод – а мы им будем оплачивать поставки оборудования и строительство частью произведенной на этом заводе продукции. И ведь никто не мешает американцам на нашей территории поставить относительно дешевое производство двигателей, станков, радиоприемников – да чего угодно! – и двигаться завоевывать с этой продукцией европейский, ближневосточный, да и некоторые азиатские рынки, – с воодушевлением описываю открывающиеся перспективы (Нью-Васюки правдоподобно изобразить не такое уж сложное дело, тем более что эти фантазии могут, хотя бы отчасти, и воплотиться). – Конечно, заманить их к нам будет непросто. Официальных отношений у нас с ними до сих пор нет и пока не предвидится. Но вот через их европейские филиалы такие сделки почему бы и не провернуть, создав с ними смешанные общества?
Подождите, Лев Давидович, это еще не все! – опережаю готовые сорваться с его уст вопросы. – Пока один пальчик загните, а там и следующий будет загибать пора. С чего мы начали? Что у нас с кадрами технических специалистов дело плохо? Так ведь и вправду же плохо! Готовить их надо? Они же для будущей индустриализации понадобятся в огромных количествах! Значит, надо. У вас есть две возможности отличиться в этом деле. – Троцкий слушает внимательно, не перебивая. – Первая – создать при самых современных заводах, если их удастся заполучить через Главконцеском, высшие технические училища по подготовке кадров на базе новейшей техники и организации производства. Пока появятся первые такие заводы, пока отучится первый выпуск – как раз эти кадры с руками отрывать будут! А кто загодя озаботился? Товарищ Троцкий. Больше того, если эта идея на практике получится, можно будет ее по всем отраслям распространить. Создать нечто вроде организации по подготовке трудовых резервов в масштабе всего народного хозяйства.
– А вторая возможность? – Троцкий, похоже, заинтересовался, но не слишком воодушевился перспективой отличиться на поприще подготовки кадров.
– Вторая – организовать на базе научно-технического комитета целый ряд инженерно-конструкторских групп, которые будут заниматься разработкой новой техники самых перспективных направлений. Не из-за рубежа копировать, а разрабатывать самостоятельно, даже если наша производственная база не готова к освоению такой передовой техники. Пока не готова, – делаю заметный акцент на слове «пока». – Эти же группы будут заниматься выращиванием инженерного и конструкторского молодняка из числа выпускников наших вузов и втузов. Без самостоятельной научной и инженерно-конструкторской мысли мы так и останемся в технической зависимости от капиталистов. Из нее надо вырваться любой ценой и в как можно более короткие сроки! Тут задачи масштабные, не на отдел ВСНХ. Это задача общегосударственная. И чую, потребуется нам что-то вроде общегосударственного Научно-технического комитета!
– Денег на такие роскошные задачи у нас нет, – вздыхает он.
– Так посадить эти инженерно-конструкторские группы на шею тем же техническим вузам и втузам при заводах! Вот и выход. И массовые кадры будем готовить, и инженерно-конструкторскую мысль развивать, и к поиску самостоятельных технических решений их приучать.
Пока Лев Давидович молчал, переваривая вываленные ему на голову идеи, начинаю выкатывать следующую порцию предложений:
– Вернусь теперь к своему выступлению на заседании Оскача. Как уже говорил, нам проблему качества без всеобъемлющей системы общегосударственных стандартов не поднять. А это гигантская работа. – И начинаю перечислять: – Стандарты разработать, согласовать технически между собой, создать повсеместно отделы технического контроля, лаборатории для экспертиз, метрологические лаборатории, контролирующие качество измерительных приборов и инструмента, подготовить для всего этого кадры…
– Кто же это потянет, весь этот груз-то? – Ну вот, мой собеседник опять полон скептицизма.
– Тут другого пути нет, как обосновать общегосударственную значимость такой работы, – объясняю ему, – особенно в преддверии развертывания широкомасштабной индустриализации. А коли значимость этой работы будет признана, под это дело опять-таки надо создавать общегосударственный комитет по стандартизации и качеству.
– Но это ведь опять новое ведомство, и опять за пределами ВСНХ! – восклицает Троцкий.
– Именно! Общегосударственное ведомство, – подтверждаю я. – И, со своей стороны, все эти идеи мне придется проталкивать через Дзержинского. Думаю, он поддержит. Вас наверняка поддержат технические специалисты, да и Луначарский тоже – ведь с него часть забот снимается. Наоборот, ему еще и помощь в производственном обучении школьников можно посулить! А уж военное ведомство и ГУВП двумя руками ухватятся за идею создать по каждому перспективному направлению собственное конструкторские бюро. Да и государственную программу стандартизации поддержат наверняка. Чуть не забыл – еще один совет. Не оставляйте заботами электротехнический комитет и людей из Госплана, которых Ленин подпрягал к плану электрификации. Дело отнюдь не второстепенное – не забывать почаще подчеркивать свою решимость положить все силы на алтарь выполнения ленинского плана ГОЭЛРО. Что же до политики… Подтягивайте ко всем этим задумкам своих людей. Для них это нелишним будет – авторитет на реальном деле заработать…
По завершении разговора Лев Давидович посмотрел на меня с прищуром и выдал:
– А все-таки, Виктор, большая ты сволочь…
Усмехнувшись, отвечаю:
– Так в политике все такие. Даже милейший Николай Иванович Бухарин, как дело до серьезной политики доходит, и то клыки пытается показать.
Распрощавшись и отправляясь к себе, чувствую, как одежда липнет к телу. Взмок весь, словно в бане. Но дело сделано – если Лев и не оставит набегов на поля политических схваток, то, по крайней мере, будет хотя бы отчасти отвлечен на хозяйственные задумки, да и сторонников своих на это сориентирует. И им польза – не будут их сразу гнобить, как агентуру буржуазии внутри РКП(б), – и Стране Советов…

Глава 4
Ну, думаю, началось…

Когда в «Правде» от двадцать третьего декабря двадцать четвертого года я увидел статью И. В. Сталина с не оставлявшими места для двойного толкования строками: «…Победа социализма в одной стране, если даже эта страна является менее развитой капиталистически, при сохранении капитализма в других странах, если даже эти страны являются более развитыми капиталистически, – вполне возможна и вероятна», – моя первая мысль была о реакции Троцкого. Конечно, у меня была некоторая надежда на то, что теперь он будет осторожнее. Ведь не появилось же в нынешнем времени его предисловие к собственному собранию сочинений под названием «Уроки Октября», вызвавшее в свое время ожесточенную полемику, известную как «литературная дискуссия». Впрочем, некоторые опубликованные в собрании сочинений работы Троцкого подвергались критике в печати и со стороны Сталина, и со стороны Зиновьева, и со стороны Бухарина. А Лев, разумеется, не оставался в долгу. Однако до взаимных претензий на единственно правильное толкование «ленинской теории социалистической революции» и до обвинений в ревизии ленинизма дело не доходило. Даже само словечко «ленинизм» еще не стало широкоупотребимым, и знаменитая разгромная статья Сталина «Троцкизм или ленинизм» в этой реальности не была написана. Прошел всего-навсего обмен, так сказать, булавочными уколами.
Но теперь… Вспомнит ли задвинутый в угол член Политбюро мое предостережение, произнесенное под занавес нашей с ним последней беседы? «Лев Давидович, наилучшая линия для вас сейчас – побольше деловой хозяйственной работы, поменьше выступлений с «принципиальными» политическими платформами. Да, вы всем известны как теоретик и пропагандист, выделяющийся яркими, неординарными выступлениями. Повремените с этим образом! Пусть лучше сейчас о вас будет складываться впечатление как о полезном, но скромном неутомимом труженике. Конечно, совсем посыпать себя пеплом забвения не надо. Выступайте, пишите – но по конкретным деловым вопросам, без политической трескотни…» – вот что он услышал от меня при расставании. Хотя запомнить-то он это, может быть, и запомнил, но последует ли совету?
Однако первым выстрелил не Троцкий. Уже через три дня после публикации Сталина в той же «Правде» появилась статья Зиновьева «Коминтерн: еще один год борьбы за мировую революцию». Никакой прямой полемики со Сталиным там не было, но для любого партийного активиста сразу становилось ясным, в кого метил вот этот абзац:
«Никто не может игнорировать того непреложного факта, установленного нашими великими учителями – К. Марксом и Ф. Энгельсом, подтвержденного всем опытом нашей революции, обобщенного в трудах товарища Ленина, что без мировой революции нет перспектив победоносного социалистического строительства в СССР. И хотя наш Октябрь не повлек за собой немедленно победоносных революций в других странах, мы не собираемся на этом основании предаваться меньшевистскому капитулянтскому унынию. Нет, мы видим свой долг в том, чтобы двинуть дело социализма в СССР как можно дальше вперед, показывая яркий пример всему мировому пролетариату. Однако не следует обманывать нашу партию иллюзиями, будто при нашей технической отсталости, находясь во враждебном капиталистическом окружении, можно в мелкокрестьянской стране получить полноценное социалистическое общество. Не стоит уподобляться балаганному фокуснику, достающему кролика из шляпы. Пролетариату нужна правда, а не «нас утешающий обман». Нужно отдавать себе отчет в том, что именно развертывание мировой революции, а не ставка на недостижимое национально-замкнутое хозяйство, изолированное от всего остального мира, создаст реальные перспективы для победы социализма в Советской республике».
Первый раз разногласия внутри прежнего большинства Политбюро не обсуждались в узком кругу, а выплеснулись сразу на страницы партийной печати. И пошла писать губерния! Зиновьев, Каменев, Сокольников, Лашевич – с одной стороны: «Те, кто хочет строить потемкинские деревни «социализма, победившего в отдельно взятой стране», отказываясь от развертывания классовой борьбы в мировом масштабе, неизбежно повернут в сторону классового мира и внутри страны, к союзу с нэпманом и кулаком!.. Товарищ Бухарин уже готов чуть ли не лобызаться с зажиточным крестьянством, видя именно в нем хозяйственную опору процветания деревни и повернувшись спиной к бедняцко-середняцким массам», – стращал Каменев. С другой стороны – Сталин, Бухарин, Рыков, Томский: «За громкими обвинениями Зиновьева и Каменева в поисках классового компромисса стоит их неверие в перспективы нашей революции, в рабоче-крестьянский союз, в кооперативный план Ленина!» – отвечал Николай Иванович Бухарин. Накал взаимных обвинений все возрастал, а Троцкий, к моей радости, пока молчал… Надолго ли?
Тем временем, не особенно волнуясь по поводу разворачивающейся дискуссии, сижу над бумагами. По линии ВСНХ дела нарастают, как снежный ком, а еще надо статью написать по поводу полемики Бухарина с Преображенским. Да и про некоторые старые занозы забывать не следует.
Из своего кабинета звоню в Наркомфин, в валютный отдел:
– Александра Семеновича Сванидзе попросите, пожалуйста… – звоню наудачу, ибо Сванидзе сейчас может быть и в Берлине, где он выполняет функции генерального агента Наркомата финансов. Однако трубка откликается смутно знакомым по берлинской командировке голосом:
– Слушаю вас!
– Здравствуйте! Запишите, пожалуйста, фамилию: Александров.
– Это еще зачем? – удивляется Александр Семенович, забыв даже спросить, кто его беспокоит.
– Затем, что человек с паспортом на эту фамилию не позднее самых первых чисел января прибудет в Берлин и займется деятельностью, которая должна озаботить и вас, и вашего наркома. – Говорю нарочито спокойным, почти безразличным, сухим, деловым тоном.
– Какой такой деятельностью? – Сванидзе начинает закипать. – Будьте добры объясниться! И кто вы такой, черт возьми?
– Совершенно не принципиально, кто я такой. Но деятельность Александрова в Берлине точно должна вас весьма озаботить. Не сочтите за труд, побеспокойтесь проверить – убедитесь, что это дело самым прямым образом задевает ваши интересы. Всего хорошего. – С этими словами вешаю трубку на рычаг.
Интересно, будут ли у этого звонка последствия?
Тем временем подкатил Новый год, который мы с Лидой, разумеется, отмечали вместе. Концерт в Большом зале консерватории был великолепен. И свежий снег, искрившийся на бульваре в свете немногочисленных уличных фонарей, навевал романтическое настроение, захватившее нас обоих. И, в отличие от не так уж давно прошедших месяцев, это настроение уже не создавало чувства неловкости ни у меня, ни у нее. Напротив, мы радовались ему вместе…
А девятого января с утра мне на работу позвонил Трилиссер, и, едва я успел закончить разговор, телефон зазвонил снова. На этот раз моей персоной заинтересовался Ян Карлович Берзин. И оба приглашали зайти, желательно сей же день. Ну когда такие уважаемые люди просят, не стоит отказывать. В 17:30 добираюсь до Знаменки, к хорошо знакомому мне зданию РВС.
В кабинете, номер которого значился в выданном мне пропуске, в первую очередь бросились в глаза два знакомых лица – Григорий Котовский и Иосиф Уншлихт. Третий был незнаком, но несложно было догадаться – это был пригласивший меня хозяин кабинета, вполне соответствующий известным мне фотографиям. Лобастый крепыш с короткой стрижкой «ежиком» поднялся из-за стола и протянул мне руку:
– Ну будем знакомы! Берзин.
Здороваюсь с ним за руку, а память автоматически подсказывает – Петерис Кюзис, кличка Старик, член РСДРП с одна тысяча девятьсот пятого… И как многие мои знакомые здесь, не пережил тридцать седьмого года. Но на данный момент не это имеет значение. Я-то для чего понадобился всей этой представительной компании?
Все четверо присутствующих, включая и меня, расселись на стульях, без какого-либо определенного порядка распределившись по свободному пространству кабинета. Точнее, меня взяли в полукруг, но так, что это с первого взгляда не бросалось в глаза.
– Виктор Валентинович, – начал Котовский, – вы были осведомлены о деталях контракта, подписанного с вашим участием в Берлине в августе прошлого года? – Несмотря на вопросительную интонацию в голосе, эта фраза была похожа не на вопрос, а на утверждение или, скорее, уточнение.
– О деталях осведомлен не был, – сухо отозвался я. – Предмет сделки мне был известен, и не более того. Ну еще сроки исполнения, но очень приблизительно.
– Вот, кстати, о сроках, – оживился Григорий Иванович. – Ведь это по вашей инициативе разрабатывались графики поставки, условия оплаты и графики платежей?
Интересно, к чему эти вопросы? Что-то у них со сроками или платежами не заладилось? Тем же суховатым тоном отвечаю:
– Совершенно верно, по моей инициативе. Однако к разработке как конкретных графиков поставки, так и точных условий платежей я никакого отношения не имел. Более того, предваряя следующий вопрос, могу сказать: с окончательным текстом договора и приложений к нему ознакомлен также не был.
Котовский не задавал больше новых вопросов, и затянувшуюся паузу нарушил Иосиф Станиславович:
– Три дня назад финской береговой охраной было перехвачено торговое судно «Святой Марк», следовавшее из Штеттина в Ленинград. На нем при обыске была обнаружена партия пулеметов Бергмана и материалы для сборки «Юнкерсов», предназначенные заводу в Филях. Судно не входило в финские территориальные воды, но это уже не имеет значения. Газеты стран Антанты и лимитрофов, причем поляки особенно усердствуют, уже вовсю раздувают скандал вокруг этого дела.
После этого пояснения, многое расставившего по местам, к разговору подключился Берзин:
– Как вы полагаете, где могла произойти утечка информации?
Ну ты и спросил! Кто тут у нас разведкой занимается? Я, что ли? Однако играть в амбиции не стоит, а потому можно и поделиться своими соображениями:
– Самое вероятное, что утечка произошла у немцев. Там достаточно противников сотрудничества с СССР, и они могли попытаться таким путем подорвать наши отношения.
– Не исключено, – тут же отозвался Уншлихт. – Правое руководство СДПГ самым активным образом раздувает кампанию в прессе, явно пытаясь свалить правительство, а заодно обливая грязью СССР и германских коммунистов.
– Что же, по-вашему, это единственный вариант? – не отстает Берзин.
– Нет, почему же. Это могла сработать английская, французская или польская агентура. Нельзя исключить, что сведения передал агентам Антанты или полякам кто-то из наших, сидящих у них на крючке. – На этом можно и закончить. Дальше гадать нет смысла. Вариантов много, а какой из них реален – не мне судить. Это уж пусть Разведупр разбирается. Или КРО ОГПУ.
Однако Берзин все продолжает допытываться:
– После командировки вы сообщали товарищу Уншлихту о конфликте, возникшем у вас с некоторыми сотрудниками инженерного отдела торгпредства. Как говорят командиры, ездившие с вами в командировку, вы также высказывали предположения, что эти люди ненадежны по части сохранения доверенных им секретов. Не так ли?
– Именно так, – подтверждаю его слова. – И сейчас могу повторить свое мнение. Но подозревать и знать точно – это вещи весьма различные. К сожалению, ненадежных людей в наших представительствах за рубежом еще немало. И к еще большему сожалению, такой ненадежностью отличаются в худшую сторону отнюдь не классово чуждые элементы. Да что ходить далеко – сейчас в нашем берлинском торгпредстве гостит некто Александров, он же Киров, он же Лурье. Судя по тому, что он творит, – это благодатнейший материал для вербовки любой разведкой.
– А что он творит? – тут же вмешался начальник Разведупра.
– Мне известно лишь то, что он давно засвечен. А Ягода вновь посылает его с какими-то темными поручениями, предполагающими контакты с дельцами «черного рынка». Спалить его на этом ничего не стоит, и тем не менее ему прямо-таки чуть не силой вырывают визу для очередной поездки.
Берзин задумчиво покивал, погрузившись в какие-то только ему ведомые мысли.
– Пусть ОГПУ само разбирается! – резко бросил Уншлихт.
– Дело-то ведь общее, – не согласился я с ним. – Как бы разгребать последствия всем не пришлось, независимо от ведомственной принадлежности.
– Ладно, пока эти дела тебя не касаются… – пробормотал Иосиф Станиславович. – Дальше мы уже сами. До свидания! – И, обращаясь к Берзину: – Ян! Подпиши ему пропуск.
Распрощавшись с этой троицей, хватаю извозчика и еду на Лубянку. Трилиссер небось уже заждался.
Когда я вошел в кабинет, Михаил Абрамович встретил меня своей уже хорошо знакомой грустной улыбкой.
– Да вы садитесь, Виктор Валентинович, – махнул он рукой куда-то в сторону дивана, продолжая читать лежащие перед ним бумаги. Через минуту-другую поднял голову, вздохнул и заговорил: – Ну и каша же заварилась там, в Берлине… Мерзко пахнущая каша. Но концов нет. Ягода жестко защищает своих протеже, как будто вообще ничего не боится. Вам, дорогой мой, стоило бы держаться от всего этого подальше. Ну зачем вы втравили в это дело Сокольникова? Тот уже успел вчера побывать у Феликса Эдмундовича. «Я, – говорит, – понимаю, что ОГПУ для работы за кордоном нужны неподотчетные и не связанные с движением средств в Наркомфине секретные фонды. Но зачем вы посылаете для реализации ценностей человека, который ничего не смыслит в рынке бриллиантов и который может своей топорной работой подставить и себя и вас?»
– Так он правильно говорит! – с нажимом заявляю я.
– Правильно-то правильно… – качает головой начальник ИНО, – но вытаскивать Лурье из-под ареста берлинской полицией пришлось нам. И вытащили. А Ягоде похождения этого субчика к делу не пришьешь, ибо сам он действовал на основе вполне официальных распоряжений сверху.
– Не кажется ли вам, Михаил Абрамович, странным совпадение ареста Лурье и перехвата судна с военным грузом, шедшего из Германии в Ленинград? – осмеливаюсь влезть со своим вопросом.
– Кажется! – отрезал Трилиссер. – Вот только Александр Яковлевич Лурье уже давно к секретным делам никаким боком не причастен.
– Да? А зачем он в Берлин ездил? Не по секретным делам? – парирую его аргумент. – И кроме того, сам Лурье, может быть, о наших военных контактах с Германией и не особенно в курсе. А вот его покровитель…
– Это всего лишь подозрения! – отрезал Трилиссер. И чуть погодя добавил: – К сожалению…
– В конце концов, Михаил Абрамович, а стоило ли вам светить свою, с таким трудом создаваемую агентурную сеть в Германии, для того чтобы вытаскивать какого-то Лурье из неприятностей, которые он зарабатывает своим весьма сомнительным поведением? И имеет ли право зампред ОГПУ требовать от вас подставлять своих людей под риск разоблачения? – Мои слова, похоже, ложатся на подготовленную почву, поскольку обычно мягкий, с грустинкой, взгляд Трилиссера становится жестким и колючим. Он нервно машет рукой, и выдавливает из себя:
– Давайте пропуск. Подпишу.
Выхожу из бывшей резиденции страхового общества «Россия», еще не перестроенного и довольно сильно поэтому отличавшегося от привычного для меня – в моем то ли будущем, то ли прошлом – облика. Теперь и на свидание можно отправиться, благо тут недалеко. Вы уже, наверное, догадались, где я свидания девушке назначаю. Да-да, именно там – в тире общества «Динамо».
Поскольку час свидания был назначен с запасом – а вдруг бы разговоры сразу в двух очень уважаемых конторах сильно затянулись? – то у меня даже и некоторый резерв времени образовался. Еще недавно стоявшая оттепель, накрывшая Москву туманами, сменилась настоящей зимней погодой. Поднимаю воротник пальто, поправляю вязаный шарф – на улице метет не переставая – и торопливо сворачиваю на Лубянку. Пропускаю сани лихача, запряженные красивой вороной лошадкой, которая резво рысит вниз, в сторону Охотного Ряда. И лошадка, и сани с лихачом быстро растворяются в метельной тьме, сквозь которую лишь кое-где просвечивают желтые пятна уличных фонарей да выделяются ярко освещенные окна нэпмановских заведений. Еще раз глянув по сторонам, чтобы, не дай бог, не столкнуться с каким-нибудь подобным лихачом, внезапно выныривающим из метели, перехожу улицу и спускаюсь в подвал, где размещается тир.
Ух, тут после морозца все-таки потеплее будет, хотя и не сказать, что жарко натоплено. Пристроив свое пальто на вешалку, под звуки пальбы оглядываю помещение, где у барьера устроился одинокий стрелок. Кто это тут тренируется? Нет, не Лида – да и рановато еще для нее. Я на девятнадцать тридцать свидание назначал, а сейчас только двадцать минут восьмого. У барьера видны три фигуры, причем одна из них в подозрительно знакомой потертой кожанке и с двумя «люгерами» в руках. Ага, так и есть – Дед!
– Здорово, Дед! Давненько не виделись! – трогаю его за плечо.
– А, Виктор Валентинович пожаловал! – оборачивается он. – Что это вы сегодня без дамы…
– Дама еще подойдет.
– Ну-ну. Не похвалитесь успехами, если, конечно, таковые в наличии?
Отчего же не похвалиться? Кое-что ведь уже получается. Выхватываю из-под пиджака свой «зауэр» и делаю быструю серию из трех выстрелов.
– Так, поглядим… – Дед, положив свои «люгеры» на барьер, проверяет попадания. – Чуток получше, но все еще уводишь вверх и вправо. Руки слишком жестко держишь, отдача не гасится. Смотри, как надо! – И с этими словами Дед начинает поправлять мне стойку, подойдя со спины. – Да не зажимай же ты руки! Руки не должны быть расслаблены, но и не зажаты жестко, как деревянные. Они должны крепко удерживать оружие, но в то же время быть способными упруго гасить отдачу. Вот так, вот так… Давай еще раз!
Вновь делаю быструю серию из трех выстрелов… А патрончики-то к концу идут. Те, что из Берлина приехали. Надо тут поискать, где их раздобыть можно.
– Уже лучше! – гулко раздается голос Деда под сводами подвала. – Но все равно разброс у тебя великоват. Упражняться надо.
– Упражняться – это хорошо, – отвечаю ему. – Вот только патронов у меня в запасе отнюдь не вагон. Не знаете, где пополнить можно?
– Так патроны-то на дороге не валяются, – качает головой Дед. – Обмозговать надо. – Почесав рукой нос, он бросает: – Ладно, что-нибудь придумаем.
В этот момент на лестнице, ведущей в тир, появляется моя комсомолка.
– О, Дед объявился! Привет, дедушка! – Надо же, знакомца нашего сразу приметила и здороваться полезла. А на меня – ноль внимания.
Однако Лида после приветствия тут же поворачивается ко мне, слегка прислоняется и целует в щеку:
– Здравствуй, Виктор! – и тут же интересуется: – А что это вы тут придумать собрались?
– Да вот думаю, где бы патронов для тренировок раздобыть. Мой-то запас давно донышко показывает. Холостые – те вообще уже все расстреляли.
– Есть такая проблема, – соглашается она. – Я с работы понемножечку приношу, но это так – слезы. Мы тут за один раз больше спалим, чем я за неделю натаскаю.
Дед энергично дергает головой:
– Нет, так не годится! Я же сказал – что-нибудь придумаем!
Этот Дед для меня так и остается загадочной фигурой. Неужели его интерес к нам (кстати, к нам или к кому-то одному из нас? – тоже непонятно) сводится к эпизодическим совместным тренировкам? Если принять во внимание его достаточно прозрачно проглядывающую ведомственную принадлежность, трудно поверить, что ему просто доставляет развлечение поучить нас стрелковому делу.
После тира, как всегда, провожаю Лиду домой, не отказавшись от приглашения заглянуть на чай. Когда топаешь по морозцу, перспектива похлебать горяченького весьма заманчива. А вот Лиде, похоже, все было нипочем, пока мы от Лубянки до Кузнецкого Моста дотопали. Заметно же ведь, что она в своем довольно легоньком пальтеце ежится от холода, но виду старается не подавать и героически изображает наслаждение прогулкой по свежему воздуху. Чудная…
И тут меня как током ударило – вот дубина бесчувственная! Погрузился в свои заботы и переживания, а что девушка просто-напросто замерзает – тебе наплевать? Останавливаюсь как вкопанный и решительно заявляю:
– Вот что, сейчас по-быстрому забежим в ЦУМ, тут совсем рядом, и проведем твое радикальное утепление.
Моя спутница не менее решительно воспротивилась:
– Еще чего! Незачем на меня тратиться! Сама как-нибудь разберусь.
– А ну, прекращаем этот сопливый мазохизм. – В подтверждение этих словам достаю носовой платок и вытираю Лиде нос, прежде чем она успевает возмущенно оттолкнуть мою руку. – Тут не в том вопрос, кто на кого тратится, а в том, что мне смотреть на твои страдания совесть не позволяет. А с ней тебе не договориться – она у меня злая и упертая. Так что пошли, чтобы драки посреди улицы не затевать.
Все же, чтобы сдвинуть девушку с места и повести в нужном направлении, некоторую силу применить приходится. К счастью, не чрезмерную. Мы, спустившись по Кузнецкому, минуем пассаж Солодовникова между Неглинной и Петровкой (в моем времени давно уже снесенный) и заворачиваем к ЦУМу. На Петровку мне идти не хотелось, хотя там было полно магазинов готового платья, в том числе и большой Москвошвеевский, – в ЦУМе выбор просто был побольше и выше вероятность быстро найти что-то подходящее. Да и отиравшаяся на Петровке толпа нэпмановских дамочек в дорогих мехах внушала мне инстинктивное отвращение.
Проскочив на первом этаже мимо витрин с какой-то галантереей (меня прямо умилили расчески с претенциозными названиями – «Ермолова» за 72 копейки, «Собинов» за 81 копейку и, как веяние нового времени, «Мейерхольд»), находим отдел верхнего платья. Вот, кажется, то, что надо: пальто из вполне симпатичного темно-бежевого сукна, воротник-стоечка, манжеты и борт оторочены неширокой полоской цигейки, да еще и муфточка, отделанная той же цигейкой, входит в комплект. Присматриваюсь: хорошо посаженная подкладка, а под ней все довольно аккуратно простегано ровным нетолстым слоем ваты. Лида сначала даже не артачится, но, стоит ей узнать цену предстоящей покупки, взвивается ракетой:
– Что-о-о? Ты с ума сошел! Больше восьми червонцев – да это же моя зарплата, считай, за три месяца! – И она пытается резко развернуться, чтобы уйти.
Да, пальтецо попроще можно было бы и за половину этой цены купить, но мех!.. Однако отступать не собираюсь:
– Инструктор Лагутина! – Моя рука крепко держит ее за запястье. – Отставить истерику! У меня пальто-костюмы-ботинки есть, а зарплату мне платят для того, чтобы я ее тратил, обеспечивая покупательский спрос для нашей легкой промышленности. Так что половину имею полное право потратить на свою жену. – Затем, разворачивая Лиду к себе и строго глядя ей прямо в глаза, спрашиваю: – Ты что, против развития нашей легкой промышленности? – И добавляю, сразу меняя тон на умоляющий: – Замерзнешь ведь, воробушек… Сил нет смотреть, как ты дрожишь!
Моя комсомолка сначала непроизвольно прыснула в ответ на строгую лекцию о роли покупательского спроса, потом как-то сразу сделалась серьезнее и молча позволила примерить на себя пальто. К счастью, оно оказалось ей вполне по фигуре, и длина была как раз по сезону – почти до верхнего края теплых фетровых ботиков. Не знаю, что на нее больше подействовало – мои уговоры или впервые употребленное по отношению к ней слово «жена», – но дальше она безропотно наблюдала, как я расплачиваюсь за покупку, а когда мы вновь вышли из магазина на декабрьскую стужу, тихо пробормотала «спасибо…», уткнув нос в мех воротника.
Отец Лиды, тезка Салтыкова-Щедрина, уже дома и уже успел отужинать, что вообще-то бывает нечасто – как правило, работа в Исполкоме Коминтерна задерживает его допоздна. Он устраивается пить чай вместе с нами – и тут, за разговором, удается узнать кое-какие новости по делам Коминтерна.
– После того как выяснилось, что подготовка вооруженного восстания в Эстонии провалена и тамошняя охранка готовится устроить коммунистам кровавую баню, пришлось все отменить. Это сильно ударило по Зиновьеву. Хотя теперь должность генерального секретаря ИККИ упразднена, он ведь по-прежнему член Исполкома и пользуется большим влиянием в аппарате. А это выступление в Эстонии было целиком его затеей, – рассказывает Михаил Евграфович.
– И что, там не было никаких шансов? – интересуется Лида, подняв голову от книжки. Она уже выпила свой чай и теперь пристроилась на диване со старинным томиком французских стихов, который я ей как-то подарил. Впрочем, томик так и лежит нераскрытым у нее на коленях, а она внимательно прислушивается к нашему разговору.
– Никаких! – вздыхает ее отец. – Даже после отмены выступления охранка как с цепи сорвалась. До сих пор идут аресты, шестеро товарищей убиты при задержании, руководитель компартии ранен, но сумел скрыться.
– А как же наши люди, которые должны были поддержать эстонских товарищей?
Михаил Евграфович, не задавая вопросов об источниках моей осведомленности, поясняет:
– Нашим-то всем удалось благополучно уйти. Но Берзин был страшно зол на Зиновьева за то, что тот так подставил его кадры. Фрунзе и Уншлихт в ЦК по этому поводу небольшой скандал учинили. С Гриши-то, конечно, как с гуся вода, но репутация у него все-таки подмочена этим делом.
На Тверском бульваре, махнув рукой на расходы, останавливаю сани с извозчиком и еду к себе в Малый Левшинский. Трамвайные пути, а заодно с ними и небольшая полоса проезжей части более или менее расчищены от нападавшего за последние дни снега, и санки довольно ходко летят по накатанной колее. Сижу с некоторым комфортом, запахнув меховую полость. Надоело уже по морозу, да еще с метелью, пешком шляться. Потому и отдал вознице три рубля серебром, не торгуясь. Дома, раздевшись, ощущаю, насколько в комнате зябко, и собираюсь подбросить дровишек в печку, но не тут-то было. И дровишки, лежавшие рядом с кафельной голландкой в моей комнате, практически закончились – лишь одинокое полешко сиротливо жалось к стенке, – да и печка потухла, уже успев остыть. Делать нечего – тащу на второй этаж сразу две вязанки дров, благо успел за недели вынужденного безделья наколоть их в достатке. Вторую вязанку отношу на кухню, к дровяной плите, около которой хлопочет Игнатьевна. Увидев меня, навьюченного вязанками дров, она с сочувствием замечает:
– Эх, Витя, вот бы уголька раздобыть! Одного ведерка, почитай, на целый день хватит, и не надо дрова на горбу таскать. А тебе спасибо, я уж думала, самой придется дрова приволочь.
– Так где же уголек-то добудешь? – реагирую на мечту своей хозяйки. – Печки им, пожалуй, только в Донбассе и топят. А так все в промышленность идет, на железные дороги и на флот. Да и дешевле выходит дровишками-то топить.
– Что же твои большевики все никак добычу угля не наладят? – В вопросе старушки сквозит явный укор, хотя язвительных ноток в голосе и не чувствуется.
– Почему же никак? – Тут можно немного и обидеться. – Вон, еще два года назад паровозы дровами топили, а теперь на угольке бегают. Погоди, Игнатьевна, дай срок, мы так развернемся – не то что дрова, и уголь для печи таскать не надо будет.
– Это как же? – удивляется она. – Керосином, что ли, печи будем заправлять, наподобие примуса?
– Да не будет печей. – На моем лице появляется довольная ухмылка. – Проведем в дома центральное водяное отопление от одной котельной на целый квартал!
Игнатьевна некоторое время молчит, переваривая мое заявление, затем несколько раз кивает:
– Ну-ну, дай-то бог. – Но доверия к моим словам у нее, похоже, нет.
Наколов у себя в комнате лучину и сложив шалашиком в печке (откуда предварительно выгреб кучку золы в ведерко), выбираю колотые полешки помельче и подкладываю четыре штуки туда же. От скомканной газеты поджигаю лучину, и дрова довольно быстро занимаются, потрескивая, – все-таки сыроваты малость. Машинально проверив заслонку дымохода – открыта ли (вот уже и привык…), – затворяю дверцу и жду, когда пламя разгорится как следует, чтобы подбросить еще дров и закрыть поддувало.
После этого расстилаю на столе тряпицу и принимаюсь за непременную чистку оружия. Вытаскиваю «зауэр» из кобуры… и на пол, кружась, падает небольшой белый квадратик – сложенная вчетверо бумажка. Наклоняюсь, разворачиваю, читаю мелкий, каллиграфическим почерком выведенный текст:
«Виктор Валентинович! Убедительно прошу вас завтра, десятого, около двадцати часов, посетить ресторан в «Доме Герцена». С вами очень желает встретиться лицо, с коим вы как-то имели беседу в стрелковом клубе». Подписи нет.
Так-так-так! Лицо, значит. Имел беседу. Да к тому же «как-то». Тогда сам Дед отпадает, хотя могу голову поставить на кон, что это именно он записочку и подсунул. Стрелковый клуб – это, конечно, тир «Динамо». В других мне как-то бывать не доводилось. С кем же я там имел беседу?
Трилиссер, скорее всего, тут ни при чем – он со мной уже не раз встречался и без этих шпионских штучек. Кто там еще был? Артузов и Мессинг. Мессинг сейчас в Питере, то есть в Ленинграде, и плохо могу себе представить, что ему от меня может быть надо. Хотя наездами он в Москве бывает и, наверное, не столь уж редко. Артузов? Возможно…
В конце концов, что я теряю? Возьму с собой Лиду для подстраховки. Зря она, что ли, в МЧК почти три года оттрубила? Да и Мессинг ее хорошо знает. Но Мессинг это или Артузов – все равно поговорим. Заодно поглядим на писательско-поэтический бомонд.

Глава 5
Подпись Маяковского

Итак, сегодня, в субботу, десятого января, к восьми часам вечера мы с Лидой идем в ресторан «Дома Герцена». С одной стороны, если кто-то (а особенно если это большой чин из ОГПУ) желает устроить конспиративную встречу, то делать это в проходном дворе, коим является упомянутый ресторан, по меньшей мере странно. А с другой стороны, может быть, именно на этой нелогичности выбора места встречи и строится расчет?
Зайдя за Лидой и обменявшись приветствиями с только что вернувшимся с работы Михаилом Евграфовичем, я вместе со своей спутницей направляюсь в логово поэтов и писателей. Нам, собственно, только бульвар перейти – и вот он, «Дом Герцена», Тверской бульвар, 25. Уже темно, на улице по-прежнему холодина, метет, и мы быстро проскакиваем на другую сторону проезжей части, пересекая трамвайные пути. В скудном свете фонаря у входа перед нами сквозь вьюгу виднеется трехэтажный бело-желтый особнячок в ложноклассическом стиле (вместо портика с коринфскими колоннами лишь их имитация на фасаде).
Имя Герцена дом получил не случайно – собственно, Александр Иванович здесь и родился в одна тысяча восемьсот двенадцатом году. Позднее, в сороковые годы девятнадцатого века, он бывал в этом доме в литературном салоне дипломата Свербеева, куда захаживали и Аксаков, и Гоголь, и Чаадаев… Сейчас этот дом также был овеян литературной славой, правда, совсем иного рода. Литературный институт в одна тысяча девятьсот двадцать пятом году в нем еще не разместился, но зато чего там только не было!
Больше всего места (аж три комнаты на третьем этаже) отхватили пролетарские писатели со своими объединениями ВАПП и МАПП, издававшими журнал «На посту», редакция которого умещалась в тех же трех комнатах. Их всесоюзная организация (ВОАПП) пока еще не существует – она въедет сюда же только вроде бы года через три, когда наконец соберется Первый всесоюзный съезд пролетарских писателей и соответствующее объединение будет создано. Кроме них, на том же третьем этаже гнездились: Федерация объединений советских писателей, Всесоюзное общество пролетарских писателей «Кузница», Общество крестьянских писателей, Объединение писателей «Перевал», Союз революционных драматургов…
Союз поэтов и Всероссийский союз писателей (объединявший так называемых «попутчиков») занимали более удобные и просторные комнаты второго этажа. В зале второго этажа по вечерам также заседали участники различных творческих объединений – весьма популярного «Литературного особняка», не менее популярного «Литературного звена», «Литературного круга», «Лирического круга». Там же, в бельэтаже, стояли бильярдные столы, и сюда частенько захаживал покатать шары Владимир Маяковский.
Но ресторан – это было что-то. В отличие от более поздних заведений такого рода, которыми владели различные творческие союзы, этот был открыт для любых людей с улицы. И в него, естественно, набивалась масса публики, явившейся поглазеть на «настоящих писателей и поэтов» в непринужденной обстановке. Как там было у Маяковского?..

Обыватель любопытен —
все узнать бы о пиите!
Увидать
в питье,
в едении
автора произведения.

А вслед за публикой, из числа которой хотя и не все, но многие обладали довольно тугими кошельками, слетались и «ночные бабочки» с Тверского. Впрочем, дамочки эти были такого пошиба, что столь поэтическое название к ним, пожалуй, совершенно не подходит.

Ну, поедем…
Что ты, Вася!
Вот те крест —
не заражу…

Вот в эту атмосферу мы с девушкой и окунулись, пройдя в несколько больших кабинетов цокольного этажа, переделанных под ресторан. Сначала было просто ничего не разобрать в густом папиросном дыму, который, казалось, способен был выесть глаза. Потом стало понятно, что зал битком набит. Да, трудно было ожидать иного – ведь сегодня предпоследний день заседаний Всесоюзной конференции пролетарских писателей, открывшейся шестого января. Посему тут, в ресторане, конечно, собралась немалая часть делегатов.
Но как же отыскать в этом вавилонском столпотворении человека, пожелавшего со мной встретиться? И я и Лида начинаем методически ощупывать глазами помещение ресторана. Первыми мое внимание привлекают два чем-то похожих молодых человека в обычных для того времени гимнастерках без знаков различия, устроившихся за маленьким столиком (столик даже без лампы) у стены. Перед ними стоит по кружке пива (едва пригубили, однако не то что прочая публика, значительная часть которой если и не вдрызг, то близко к этому), какая-то немудрящая закуска. Парни довольно-таки похоже изображают любопытных провинциалов, впервые в жизни попавших в подобное общество. Но любопытство их имеет подозрительный оттенок – сосредоточенными, внимательными взглядами они неотрывно контролируют все пространство вокруг.
Так, похоже, цель где-то рядом. Лида, кстати, тоже «срисовала» эту парочку и шарит глазами поблизости. Первой мне в глаза бросилась физиономия Карла Радека – не узнать его было невозможно. Всклокоченная шевелюра, густые бакенбарды, круглые очки, трубка… Прожженный циник, талантливый и остроумный журналист. А рядом кто, в гимнастерке, как и многие здесь? Неужели Фурманов? Во всяком случае, очень похож. Кто же еще там, за их столиком?
В этот момент человек, сидевший к нам спиной вполоборота, видно почувствовав взгляд, оборачивается. Вот и пришли. Это же Артур Евгений Леонард Фраучи, он же Артур Христианович Артузов, начальник КРО ОГПУ.
Подхожу к столику:
– Здравствуйте, Дмитрий Андреевич! – протягиваю Фурманову руку. – Давно мечтал познакомиться с автором «Красного десанта» и «Чапаева» (чуть не ляпнул вместо «Чапаева» про «Мятеж», в последний момент смекнув, что он, возможно, и не вышел еще из печати). Позвольте представиться: Осецкий, Виктор Валентинович, работник ВСНХ.
Фурманов, чуть помедлив, внимательно смотрит на меня, потом встает из-за столика и пожимает протянутую руку:
– Будем знакомы! Хотите – присоединяйтесь к нам, вместе со спутницей.
– С удовольствием! Позвольте мне ее представить: Лагутина Лидия Михайловна. Недавно окончила Коммунистический университет. Хотя я старый партийный волк, а она пока лишь комсомолка, это скорее она мой идеологический стержень, чем наоборот. Можно сказать, мой персональный комиссар! – Лида с ухмылкой пытается пихнуть меня своим острым локотком в бок, я отскакиваю чуть в сторону и с некоторым смущением оглядываюсь: – Да тут ведь ни одного свободного стула не разыщешь! – разочарованно развожу руками.
– Это мы устроим! – восклицает молодой человек лет двадцати пяти и срывается с места, выскочив на лестницу, ведущую в бельэтаж.
– Может, познакомите меня пока с остальными? – спрашиваю Фурманова.
– Да, конечно! – спохватывается тот. – Вот это Юра Либединский, тоже политбоец, как и я, хотя Гражданскую почти и не захватил. Уже две книги написал, и Воронский в «Красной нови» его хвалил.
Пожимаю руку человеку, лет на шесть-семь моложе тридцатитрехлетнего Фурманова.
– А это… – поворачивается Фурманов.
– А с Карлом Бернгардовичем я уже довольно хорошо знаком, хотя и виделись мы мельком. Мы с ним оба удостоились одной чести – побывать в германских тюрьмах. Однако встретиться там нам не довелось. Когда он приехал в Германию, я был на лечении в Хадерслебене (в Северном Шлезвиге, еще не отошедшем тогда к Дании), где меня и арестовали после начала январских боев девятнадцатого года в Берлине.
– Точно! – восклицает Радек. – Вы тогда работали в Гамбурге, если я ничего не путаю.
– Не путаете.
– Да, мне тогда, после убийства Карла Либкнехта и Розы Люксембург, лишь каким-то чудом удавалось держаться на свободе, но в феврале меня все же загребли в тюрьму. Я уже чувствовал, что над моей шеей занесен топор, особенно когда девятого марта арестовали Тышку и уже на следующий день застрелили. Однако как-то обошлось…
– Меня-то им пришлось уже в марте перевести под надзор в санаторий, а в апреле было решено депортировать в Россию – все-таки статус дипломата какую-то роль сыграл. Хотя выпустили в РСФСР только в начале июня. А вас ведь продержали в Моабите до конца года? – полуутвердительно спрашиваю Карла.
– Моабит был не самой веселой страницей в моей биографии… – протянул Радек. – Впрочем, – спохватился он, – не будем устраивать вечер воспоминаний. Разрешите вам представить…
Но Артузов предпочел представиться сам.
– Артур, – коротко произнес он, отвечая на рукопожатие. Хотя он был ровесник Фурманова, но выглядел явно старше из-за сильной проседи в волосах, да и бородка не делала его моложе.
В этот момент к нам подошел тот молодой человек, что так резво отправился за стулом.
– А это Вацлав Сольский, молодой, но уже способный журналист, – аттестовал его автор «Чапаева».
– Ну что, Вацек, будем знакомы. Меня зовут Виктор Осецкий, – протягиваю ему руку, он ставит стул на пол, отвечает на рукопожатие, затем начинает оправдываться:
– Мне в МАППЕ только один стул удалось реквизировать. И тот с боем вырвал!
– Ладно, – машу рукой, – как-нибудь пристроимся. И познакомьтесь с моей спутницей: Лида Лагутина.
– Очень приятно, Вацек, – раскланивается с ней Сольский.
Делать нечего, и мы с Лидой, под улыбки всей честной компании, устраиваемся на одном стуле. Оглядываюсь уже внимательнее, стараясь не сосредотачиваться на одном Артузове. Но даже и мимолетного взгляда достаточно, чтобы составить о нем первое представление. Коренастый, широкоплечий крепыш с очень сильно развитой мускулатурой. Крупная лобастая голова, брови с изломом, коротко подстриженные усы и бородка клинышком. Френч военного образца, но без знаков различия, застегнут на все пуговицы. На столе перед ним – ни водки, ни пива, ни вина. Впрочем, и остальные тоже обходятся без спиртного. Необычная черта для здешней публики.
Когда мы устроились, Либединский заговорил с Радеком, видимо продолжая беседу, которая шла здесь до нашего появления:
– И все же, Карл Бернгардович, почему же у вас тогда, в двадцать третьем году, получился такой провал в Германии? Ведь вроде бы дело шло к революции, там были наши опытные кадры – и все вдруг сорвалось? Чего вы не учли?
Радек изобразил кривую улыбку:
– Вы не знаете специфики работы в Германии. Многие наши представители тоже не знали этой специфики, и нередко немецкие товарищи ставили их прямо в тупик. Вот, помнится, был такой случай с одним из наших военных инструкторов в провинциальном германском городке. Он там обучал местных коммунистов, как надо захватывать железнодорожную станцию. Он им говорит: «Как только из центра будет получен условный сигнал о начале революции, вы должны послать на вокзал заранее подготовленную группу из двадцати вооруженных товарищей. Оружие должно быть спрятано, и эти люди, как обычные встречающие, идут в кассу, покупают перронные билеты, проходят на перрон, а затем при помощи товарищей-железнодорожников задерживают на станции все поезда».
Немецкие товарищи, – продолжал Карл, – сказали, что это очень хороший и правильный план. «Но, – спросили они, – как же нам быть, если кассира, продающего билеты, именно в этот момент не окажется за окошком кассы? Вдруг он, ввиду начинающихся революционных событий, испугается и уйдет со своего рабочего места? Ведь не можем же мы пройти на перрон без перронных билетов – это ведь было бы противозаконно!»
Присутствующие посмеялись. Радек умело уводил их от серьезного разговора своими анекдотами. Поговаривали, что большинство советских (да и антисоветских) анекдотов, которые тогда ходили по Москве, сочинено именно им.
Пока все смеются, еще раз осматриваю зал. Сквозь папиросный дым, витающий над столиками, видны разнообразные типажи посетителей этого заведения. Тут и писательско-поэтическая братия, и субъекты, на которых крупными буквами написано их нэпмановское происхождение, и советские служащие – от низших до высших, и дешевые проститутки, и холеные дамы – подруги нэпманов или высокопоставленных совслужащих.
Но эти последние как раз весьма редко попадаются на глаза. Гораздо больше «прилипал», которые толкутся около писательских и поэтических компаний в надежде, что, когда какой-нибудь нэпман примется угощать знаменитостей, и им что-нибудь по случаю перепадет.
Тем временем Радек рассказывает новый анекдот про германских коммунистов. А впрочем, кто его знает, – это вполне мог быть и действительный случай. Во всяком случае, Карл Бернгардович уверял нас, что вот эту историю он не придумал:
– Один из наших журналов осенью двадцать третьего решил выпустить специальный номер, посвященный революционным событиям в Германии, – начал Радек. – Его редактор обратился ко мне с просьбой достать для этого номера рисунки и карикатуры, сделанные самими немецкими товарищами. Я, в свою очередь, обратился к одному из своих знакомых – видному члену германской компартии – с просьбой заказать такие рисунки у своих товарищей, коммунистических художников. Просьбу тот, конечно, выполнил, но потребовал для себя весьма крупного гонорара в долларах – за, как он выразился, «организационную работу». Проще говоря, пожелал содрать с меня посреднические комиссионные!
Радек всплеснул руками и замолчал, держа театральную паузу.
– И как, слупил он с вас деньги? – не выдержал и поинтересовался Фурманов. Радек ухмыльнулся не без самодовольства и пояснил:
– Долларов я ему, конечно, не дал. Он был очень недоволен. Пришлось ему заявить, что если бы Москва стала платить каждому немецкому коммунисту за малейшую услугу, то вся германская революция сделалась бы для нас крайне нерентабельным предприятием. Не уверен, что он понял иронию, заключенную в моих словах, – было очень похоже, что он принял их за чистую монету! – Тут Радек захохотал, заражая своим смехом и окружающих. Отсмеявшись, он добавил: – Впрочем, я уверен, что денежки за это дело он все равно получил, слупив комиссионные – раз уж не удалось взять их с меня – со своих приятелей-коммунистов.
– Прошу прошения, – вступаю в разговор, когда смех окончательно затих. – Вы не подскажете, а где тут у вас расположены удобства…
Вацек Сольский порывается встать, но его опережает Артузов:
– Сидите, сидите! Я тут с краю, мне будет удобнее. – И, обращаясь уже ко мне: – Пойдемте, покажу!
Мы покидаем прокуренный зал ресторана, и я получаю возможность глотнуть относительно свежего воздуха.
– Артур Христианович, где тут можно спокойно поговорить? – сразу беру быка за рога.
– Пожалуй, можно пристроиться на лестничной площадке. – Он поднимает голову вверх. – Всех поднимающихся или спускающихся будет хорошо видно.
Поднявшись по лестнице, встаем у окна.
– Виктор Валентинович, зачем вы вмешиваетесь в дела, которые вас не касаются? – Голос его мягок, даже полон сочувствия к собеседнику. – Тем более что все ваши потуги скомпрометировать Генриха совершенно безрезультатны. Он очень исполнительный работник и высоко ценится нашим руководством.
– Вы полагаете, что действия, наносящие ущерб интересам Советской Республики, меня никаким боком не касаются? – стараюсь говорить тихо, но не без язвительности. – Или партийный Устав для нас уже пустая бумажка?
– Вот только не надо, Виктор Валентинович, изображать из себя Святого Георгия в белых одеждах, сражающего копьем змия коррупции! – слегка морщится Артузов. – Вы, судя по всему, неглупый человек и понимаете, что ради достижения результата можно и закрыть глаза на некоторые… побочные эффекты.
– Это я понимаю, – киваю в ответ, – и готов предпочесть человека, который делает дело и добивается результатов, при этом несколько расширительно трактуя возможности наполнить собственный карман, тому, который со всех сторон святой, но в деловом отношении никуда не годится.
Начальник КРО некоторое время молчит, провожая взглядом человека с длинными, до плеч, волосами, в потертом на локтях бархатном пиджаке, с галстуком-бабочкой, украшающим мятую сорочку, поднимающегося из ресторана наверх, в бельэтаж. Когда тот скрывается из глаз, он по-прежнему негромким голосом осведомляется:
– Раз так, почему же вы столь невзлюбили именно Генриха Григорьевича? Ваши мотивы мне совершенно непонятны.
– Не надо со мной играть в непонятки, пожалуйста! – стою, скрестив руки на груди, и демонстрирую оскорбленную невинность. – Вы ведь не допускаете Ягоду до своих оперативных игр? – Увидев, как вскинулся Артузов, поднимаю руку в предостерегающем жесте. – Не надо мне ничего объяснять! Ваши дела – это ваши дела, и знать я о них ничего не желаю. Но неучастие Ягоды в них – это факт, которого вы отрицать не сможете.
Артузов насупленно молчит. Молчу и я, предоставляя возможность весело сбегающему вниз по лестнице парню лет двадцати в поношенной гимнастерке миновать нас. Затем продолжаю, переходя почти что на злобное шипение:
– Так какого же черта вы тогда подставляете своих людей для прикрытия темных делишек разных порученцев Ягоды?!
Артур Христианович срывается с места и начинает своей пружинистой, летящей походкой выписывать по площадке плавные кренделя, заложив большой палец правой руки за борт френча.
– Генрих Григорьевич – мой непосредственный начальник. Я не могу не выполнять его поручений, – бросает он.
– Любых? – интересуюсь, не скрывая сарказма.
– Считаю для себя абсолютно невозможным интриговать против своего руководителя! – выпаливает Артузов.
– Вам что, бюрократическая иерархия важнее интересов дела?
– Без строгой дисциплины и соподчиненности в нашем деле невозможно! – парирует он.
– Демагогией прикрываетесь? – стараюсь, чтобы мой голос звучал как можно более угрожающе. – Вам что, невдомек, что люди Ягоды компрометируют себя не только с точки зрения советских законов? Тут они уверены, и не без оснований, что зампред ОГПУ их прикроет. Они компрометируют себя с точки зрения законов страны пребывания! А тот же Лурье? Он лезет на совершенно не подходящий для сбыта бриллиантов – тем более нелегального! – германский рынок, и при этом сделано все, чтобы на нем самыми крупными буквами было написано «Я из ОГПУ!». Это же готовые крючки для шантажа и вербовки! – Перевожу дух и продолжаю напирать на Артура Христиановича: – Вам что, невдомек, что эти людишки не допущены к каким-либо мало-мальски значимым секретным сведениям? Сами по себе они пешки, но обладающие связями. И откуда тогда их вербовщики будут выдаивать секретную информацию, позвольте вас спросить?! – Махнув рукой, бросаю: – Можете не отвечать. А вот подумать над моими словами – не только как коммунисту, но и в особенности как начальнику КРО – очень советую!
Не давая Артузову опомниться, задаю вопрос:
– И все-таки где же тут туалет?
Успеваю заметить мелькнувшую на лице Артура Христиановича мимолетную улыбку и запоздало прикусываю себе язык. Надо же так проколоться! Ведь это слово начнет входить здесь в обиход лет через десять, а то и позже. Впрочем… Ничего страшного в этом вроде бы и не усматривается. О чем может подумать начальник КРО? О том, что Осецкий решил пококетничать новомодным иностранным словечком, подцепленным за границей? Пожалуй, других вариантов-то и нет.
– Уборная на том же этаже, что и ресторан, – сообщает между тем Артузов, едва заметно нажимая на слово «уборная» (или это мне так с перепугу только кажется?). – Как спуститесь по лестнице, на площадке сверните налево… нет, отсюда будет направо. Там увидите.
Спускаюсь, поворачиваю – и действительно вижу. Собственно, посещать этот «храм уединенного размышления» серьезных причин у меня не было. Но уж очень хотелось проверить один факт, впоследствии нашедший отражение в поэзии. Внимательно проверив одну за другой двери кабинок («Да… Что они, тут совсем не убирают, что ли?»), нахожу наконец искомое. Довольно крупными рублеными буквами вырезана, наверное перочинным ножом, категорическая надпись: «Хрен цена дому Герцена!»
А под ней чернильный автограф знакомым, не слишком аккуратным, но разборчивым почерком: «Обычно заборные надписи плоски. С этой – согласен. – И подпись, не оставляющая сомнений в авторстве: – В. Маяковский».
Самого поэта в ресторане не наблюдалось, хотя надежда встретить его у меня была – Маяковский появлялся здесь не так уж и редко, да и в I Всероссийской конференции пролетарских писателей тоже участие принимал. Однако это было не единственное место, где можно было увидеть Владимира Владимировича, ибо частенько захаживал он и в «Стойло Пегаса» на Тверской, и в кафе «Арбатский подвал». А вот сюда, в «Дом Герцена», предпочитал наведываться в дневные часы – поиграть в бильярд да заодно попить пивка. Тем не менее здешний ресторан был ему хорошо знаком и в своем ночном обличии, судя по тем строкам из ненаписанного еще стихотворения «Дом Герцена (только в полночном освещении)», которые всплыли у меня в памяти.
Удовлетворив свое детское любопытство, возвращаюсь в зал, и сразу вслед за мной рядом со столиком появляется новая фигура. Не сразу узнаю вошедшего, но восклицание Фурманова: «Федор Федорович! Давайте к нам!» – все расставляет на свои места. Это же Раскольников! До революции – партийный журналист, затем настоящий герой Гражданской войны, командующий рядом флотилий, одно время командовал Балтфлотом (но не слишком удачно), затем полпред в Афганистане. Его женой была такая яркая женщина, как Лариса Рейснер, сейчас оставившая его ради Карла Радека, что при всем при том нисколько не испортило отношений между Радеком и Раскольниковым. Сейчас он вновь на литературной работе. Уже около года работает редактором в журналах «Молодая гвардия» и «На посту», написал воспоминания о революционных днях «Питер и Кронштадт в 1917 году», активно защищает пролеткультовские позиции и воюет с редактором «Красной нови» Воронским, куда Раскольников прошлым летом послан ЦК РКП(б) одним из редакторов. Как раз в этом месяце в ЦК должно состояться бурное обсуждение работы Воронского. Да, в этой компании он свой. Хотя он не только литератор – заведует Восточным отделом Исполкома Коминтерна, преподает в 1-м МГУ…
Раскольников оказался довольно молодым еще мужчиной (наверное, ровесник Фурманова) с жестким, волевым лицом. Оглядев столик, занятый нашей компаний, он на секунду остановил взгляд на нас с Лидой, устроившихся на одном стуле, затем оглядел зал.
– А чего нам тут толкаться? – задал он резонный вопрос. – Здесь уже и не втиснешься никуда. Может, махнем ко мне в гостиницу? Номер большой, всех рассадим, честное слово!
– В какую гостиницу? – тихонько спрашиваю сидящего неподалеку Радека.
– Да ведь в «Люксе» он живет, – отвечает Карл Бернгардович. – Как из Афганистана в конце двадцать третьего вернулся, так там и квартирует. Не торопится постоянное жилье подыскивать, и понятно почему, – складывает губы в язвительной улыбке Радек. – Гостиничный-то номер у него куда как шикарнее служебной квартирки выходит!
Так, «Люкс» – это совсем недалеко, на Тверской, не доходя Советской (бывшей Скобелевской) площади. В мое время эта гостиница именовалась «Центральной» и была далеко не из самых лучших. Но сейчас она еще не совсем утратила былой блеск. Можно и пойти, да и Лида явно не прочь продолжить вечер в обществе столь известных личностей.
Всей компанией мы поднимаемся, рассчитываемся и направляемся к выходу, на ночную январскую стужу.

Глава 6
Беседы в «Люксе»

На выходе из «Дома Герцена» Артузов нас покинул, сославшись на неотложные дела. Я же, всю недолгую дорогу до гостиницы «Люкс» старательно запахивая поплотнее пальто, чтобы уберечься от пронизывающего, выстуживающего насквозь ветра, напряженно обдумывал состоявшийся с ним разговор. Зачем ему была нужна эта встреча? И почему он предпочел провести ее таким образом, изобразив случайное знакомство в ресторанной компании литераторов? Те знания, которые я вынес из своего прошлого, свидетельствовали о том, что Артузов ни в коей мере не может быть причислен к сторонникам Ягоды. Поэтому предположение, что он действовал по заданию или, во всяком случае, в интересах своего шефа («Черт, опять проскочило! От таких словечек надо избавляться даже в мыслях!»), относится к самым маловероятным.
Тогда что же им двигало? Желание прояснить обстановку для себя, прощупать, что за тип этот Осецкий, который крутит что-то вокруг Ягоды? А заодно и выудить кое-какую информацию, которая для людей на его месте лишней не бывает? Вот только зачем ему эта информация: для того, чтобы использовать ее против своего начальника или, наоборот, чтобы при случае выгодно представить Генриху Григорьевичу? А ведь не исключено, что верны могут оказаться оба варианта, в зависимости от обстоятельств. В одном я был более или менее уверен: по собственной инициативе Артузов играть против меня в интересах Ягоды не станет.
Время, время… Время работает не на меня. Пока мне не удалось ни создать кругу лиц, настроенных против Ягоды, достаточных мотивов для активных действий, ни раскопать информации, которая сама по себе могла бы свалить его. Так, всякие грешки, которые способны иметь разное толкование и при сильном желании вполне могут быть выданы за элемент оперативной необходимости. Не исключено, что у Ягоды что-то подобное такому прикрытию и было продумано. А поддержка сверху? Почему Ягода был полезен Сталину, мне было более или менее ясно. Но вот в чем корни расположения к нему Дзержинского? Только ли в исполнительности, организованности и хозяйственной хватке? В этом следовало разобраться как можно быстрее, пока Ягода не почуял настоящей опасности и не сделал очередного хода, грозящего для меня стать последним…
Тем временем, пройдя по темной, заснеженной Тверской, мы разношерстной толпой ввалились в небольшой вестибюль гостиницы, архитектурное решение которой тяготело к модерну, но интерьер при этом был украшен лепниной в стиле ампир. Это здание, построенное купцом Филипповым, первоначально целиком занимала его компания. Тут была и знаменитая булочная, и кофейня, и хлебопекарные цеха во внутридворовых постройках, и общежитие рабочих-булочников… Лишь в одна тысяча девятьсот одиннадцатом году левое крыло было отдано под гостиницу. После революции все здание было национализировано, и в нем в девятнадцатом разместилось общежитие НКВД, а затем уже – ведомственная гостиница Коминтерна. Впрочем, и булочная и кофейня (под названием «кафе-столовая») продолжали функционировать, по-прежнему притягивая к себе москвичей.
Здесь, на входе, нам пришлось застрять на некоторое время, пока Раскольников выяснял имена и фамилии всех собравшихся, а затем, поднявшись к себе в номер, по телефону заказал для нас пропуска. Этот порядок соблюдался неукоснительно, поскольку в гостинице жили в основном сотрудники Коминтерна и товарищи, приезжавшие из-за границы.
Предъявив пропуска красноармейцу, стоявшему на посту при входе, мы все попытались загрузиться в лифт за красивой чугунной решеткой, но его габариты не были рассчитаны на такую толпу. Раскольников и Либединский остались внизу, дожидаясь, когда лифт вернется, выгрузив первую партию, и уже тогда поднялись на этаж, где располагался номер Федора Федоровича. Конечно, такому количеству людей у него было тесновато, но все так или иначе расселись вокруг стола, используя и стулья, и кресло, и диван, и даже кровать. Жена Раскольникова, Лариса Рейснер, оказалась дома и также присоединилась к нам. Ни ее, ни Радека, ни самого Федора, казалось, совершенно не смущал существовавший между ними любовный треугольник. А вот Лиду, судя по всему, заранее напрягала известная репутация Ларисы как роковой женщины, и она несколько раз бросала то на нее, то на меня откровенно ревнивые взгляды, несмотря на то что никаких видимых поводов к этому мы не давали.
Пока все рассаживались, Раскольников полушутливо спросил Радека:
– Ну что, Карл, ты еще не решил заняться художественной литературой? А то, смотрю, ты среди нашего брата-литератора все время крутишься, на собраниях всяких, диспутах и на конференции ВАПП все дни просидел.
Радек в ответ лишь рассмеялся, но тут к нему пристала Лида:
– Правда, Карл Бернгардович, откуда у вас такой интерес к писателям и поэтам?
Лицо Радека перестало улыбаться, он молчал некоторое время, а потом заговорил, как будто ни к кому персонально не обращаясь, а доводя свои мысли до всеобщего сведения.
– Я не верю ни гадалкам, ни цыганкам-предсказательницам. Я не очень-то верю даже в политические науки, в смысле их способности предвидеть, – произнес он, и было видно, что слова эти, в порядке исключения, не имеют даже и налета позы или фальши. – Единственные люди, которые способны хотя бы в какой-то мере предсказывать будущее, – это писатели и поэты. Так всегда было и так будет. Достоевский, Толстой, да и Чехов, к ним еще и Маяковского можно добавить – именно как поэта, не как политика, – знали, что грядет революция, и предчувствовали ее в своем творчестве. У людей творческих есть какое-то особенное чутье, некая способность выхватывать из калейдоскопа настоящего образ грядущего. А у прочих смертных такой способности нет.
Слушаю Радека и припоминаю, что эта идея через каких-нибудь пять – десять лет получит всеобщее распространение и даже приобретет нормативную окраску – литература сделается обязанной  опережать жизнь. Сегодня же было видно, что для многих присутствующих эта мысль оказалась неожиданной. Радек же, похоже, не просто уверовал в свою идею, но и сделал из нее совершенно практические выводы. Он не только искал предсказаний будущего в художественной литературе и поэзии, но и собрался прямо сейчас ускорить этот процесс путем прямого опроса присутствующих писателей.
Лида слушала его, затаив дыхание, и я уж было начал подумывать, что слухи о дьявольском обаянии Карла Бернгардовича, нисколько не зависящем от его почти карикатурной внешности, родились не на пустом месте. И не пора ли уже мне начать ревновать?
Ответив Лиде, Радек немедленно выкатил ответный вопрос, вновь обращаясь ко всей аудитории:
– Вот вы, все вы – какое впечатление вы вынесли из писательской конференции? Скажи, Юрий, – на этот раз обращение было адресовано одному Либединскому, – как думают твои знакомые писатели насчет НЭПа? Долго ли он просуществует?
– Тебе это лучше знать, – иронично бросил тот в ответ, – ты же из нас ближе всех к партийному Олимпу!
Радека такой ответ привел в явное раздражение.
– Дело ни в каком не в Олимпе! – начал выговаривать он. – При чем тут партийная верхушка? Разве вы не понимаете, они рано или поздно должны будут сделать то, чего хочет народ! – Карл быстро овладел своим лицом и даже изобразил некоторое подобие улыбки. – И все же – какие ветры дуют среди писателей?
Либединский ответил, но довольно своеобразно.
– Поведай-ка нам, Дима, – попросил он Фурманова, – а зачем ты на конференции отстаивал необходимость в жесткой организации писателей, которая взяла бы на себя функции идеологического руководства писательским творчеством?
Не дав Фурманову собраться с мыслями, он сначала хладнокровно-менторским тоном, а затем постепенно впадая в запальчивость, продолжал:
– Я вот, например, действительно считаю, что это нужно: вроде как больному нужно горькое лекарство. Да, признаю, лекарство очень горькое. Но ты-то, ты, ты ведь кривил душой! Я же знаю, тебе противен НЭП, несмотря на официальную линию партии. И точно так же тебе противна всякая организация, ограничивающая свободу творчества. Я-то как раз понимаю необходимость НЭПа и необходимость жесткого ограничения свободы писательского творчества. Ты же в это не веришь! А о крепкой организации ты говорил либо из оппортунистических соображений или потому что ты – из немцев. В немецкой крови – тяга к порядку.
Замечаю, что Лида заметно насторожилась, опасаясь, видимо, резкой перепалки. Но Фурманов неожиданно рассмеялся:
– Ты, Юра, рассуждаешь, как тот милейший, но не очень умный врач из какого-то чеховского рассказа, кажется из «Дуэли». Тот считал, что все зло – от немцев и что все русские немецкого происхождения сохраняют все отвратительные черты немецкого характера! – Тут Фурманов резко посерьезнел и произнес: – Да, признаю, на конференции я кривил душой. Но делал я это вовсе не из каких-то там оппортунистических соображений, а потому что выступал от имени правления ВАППа и, значит, должен был проводить его линию. И ты угадал – я действительно полагаю, что ВАПП встал на неверный путь. Идеологическое руководство литературой, о котором мечтает ВАПП, очень легко может обернуться полицейским надзором, причем не только над буржуазными писателями и всякими попутчиками, но над всей советской литературой. – И тут Фурманов, резко сжав пальцы обеих рук в кулаки, весомо положил их перед собой на стол, будто демонстрируя зримый образ этого полицейского надзора. – Это неизбежно произойдет, – продолжал он, – и вовсе не потому, что руководители ВАПП все как один хотят сделаться полицейскими надзирателями в литературе. Это произойдет в силу объективных обстоятельств!
Машинально качаю головой и, не сдержавшись, бросаю: «Вот именно!» Да, никогда не предполагал, что у Фурманова в глубине души живет такое острое отвращение к идеологической полицейщине. Но за каким же лешим его тогда в ВАПП занесло?
Замечаю отсутствие в комнате Ларисы Рейснер. И когда же она вышла? Но тут она появилась в дверях с чайником в одной руке и с тремя стаканами с подстаканниками – в другой.
Вновь скашиваю глаза на свою подругу. Заметно, как она волнуется. Слова Фурманова задевают ее за живое, и она едва сдерживается, чтобы не вклиниться в спор. Ее пальцы тоже непроизвольно сжались в кулаки, она закусила губы и сверлит Фурманова взглядом своих чарующих глаз, которые сейчас, однако, сверкают только гневом. Между тем Дмитрий Андреевич торопливо развивал свою мысль дальше:
– Гражданская война закончилась полной нашей победой, это так. Но только в России! Между тем все мы знаем, что наша революция мыслилась и могла быть исторически оправдана только как начало всемирной пролетарской революции. В отсталой, нищей, крестьянской стране социализм построить нельзя, он может быть построен только на Западе. То есть, – поправился Фурманов, – прежде он будет построен на Западе, а уже потом в России. И что же на Западе? Вы же видите, какое поражение мы потерпели в Германии! А ведь на Германию возлагались все наши надежды, потому что без революции в Германии нечего и думать о начале революции в других капиталистических странах. В результате наша революция – давайте будем глядеть правде в глаза – оказалась в тупике. Ленин был гениальным стратегом. Уж он-то нашел бы выход из этого тупика. Но теперь его нет в живых, и никто его заменить не может, – с горечью произнес Фурманов.
– Слушай, Дима… – начал было Либединский (было видно, что и Радек, и Раскольников, и Лариса Рейснер внимательно слушают, однако не собираются вмешиваться), но Фурманов оборвал его:
– Нет, постой, дай мне договорить! Что же делать нам, писателям, в такой обстановке, если мы хотим правильно отражать в своем творчестве создавшееся положение и существующие настроения? Да даже и без всяких «если», – резко взмахнул рукой автор недавно изданного «Чапаева», – подлинные писатели делают все это бессознательно, автоматически, часто вопреки самим себе. Ведь настоящее искусство – прежде всего правда! Но эта правда, в действительно художественных произведениях неизбежно прорывающаяся наружу, приведет в конце концов писателей в антипартийный лагерь. И как их удержать от этого? Только путем контроля, путем нажима и, если называть вещи своими словами, – мерами полицейского характера, как бы эти меры потом ни назывались и под какими бы псевдонимами ни выступали. Вот тогда идеологическое руководство, о котором печется ВАПП, сведется к этому самому полицейскому надзору. – Фурманов глядел прямо перед собой, опустошенный этой, по всему видно, нелегко давшейся ему речью.
Воспользовавшись моментом, Лариса выставила на стол стаканы, заварочный чайник, сахарницу с мелко наколотым сахаром и вазочку с печеньем.
– Угощайтесь, пожалуйста! – предложила она. – Сахарку на всех хватит. Вот только ложечек у нас всего четыре штуки.
– Каких ложечек? – вскинулся Фурманов. – При чем тут ложечки? – Он дернулся, неловко двинул рукой и локтем зацепил одну из этих чайных ложек, так что она полетела на пол, мелодично зазвенев…
Юрий Либединский, видя, в каком состоянии находится его друг, не стал продолжать полемики и сидел, не произнося ни слова. Тишину нарушил Раскольников, вернувшись к затронутой еще в «Доме Герцена» теме германской революции. Он подошел к Фурманову, наклонился, поднял с пола ложку и, тронув своего товарища за плечо, негромко сказал:
– Не стоит окончательно хоронить революцию в Германии. – Затем, вперив свой внезапно сделавшийся жестким взгляд в Радека, медленно, четко, артикулированно проговорил: – Но если мы там будем заниматься беспринципными авантюрами, то тогда действительно наше дело может закончиться полным провалом. Скажи, Карл, зачем ты тиснул прошлым, точнее, уже позапрошлым летом в «Роте Фане» статейку «Der Wanderer ins Nichts»?
«Странник в никуда», – автоматически переводит мое сознание, а в памяти начинает по крупицам всплывать содержание нашумевшей статьи.
Радек воспользовался фактом расстрела в мае двадцать третьего года французскими оккупационными властями в Рейнской области офицера фрайкора (добровольческий корпус) Лео Шлагетера, который с группой товарищей пускал под откос французские поезда. Острое перо Карла Бернгардовича послужило вполне незатейливой логике. Обращаясь к правым националистам, он ставил перед ними вопрос: вы выступаете против Версальского унижения Германии? Отлично! Так давайте вместе с нами, рабочими, бороться в первую очередь против тех, кто привел Германию к этому унижению, – против господства финансового капитала!
Логика, конечно, безупречная… Но у националистов и фашистов была своя логика, и эта логика заставляла их видеть причину унижения Германии в пресловутом «ударе в спину» (то есть в революции, поднятой левым крылом социал-демократии в воюющей стране). И уж не в Лео Шлагетере, кумире фашистов, пытавшемся в составе фрайкора взять Ригу в девятнадцатом году, а затем, в двадцатом, во время капповского путча, сражавшемся в рядах того же фрайкора против рабочих дружин Рура, нужно было искать союзника для коммунистов.
Радек, само собой, тщился доказать националистам, что путь Шлагетера – это путь в никуда. Но нацисты так не считали. Шлагетер позднее стал героем пьесы нацистского драматурга и поэта Ганса Йоста. Именно в этой пьесе прозвучали слова, вложенные Йостом в уста военного товарища Шлагетера, Фридриха Тиммана: «Когда я слышу слово «культура»… я снимаю с предохранителя свой браунинг».
Хотя статья уже тогда вызвала к себе весьма критическое отношение среди партийных активистов и неоднозначную реакцию в партийной верхушке, вплоть до неприкрытого возмущения, – Карл и сегодня бросился ее защищать.
– Я предложил правильную тактику, – настаивал Радек. – Кто этого не понимает, тот ничего не понимает в политике! – Этой фразой, напоминающей ленинские ораторские обороты, Карл Бернгардович нередко любил щегольнуть в полемике. – В нашей борьбе мы должны искать союзников, где нам только удастся. Немецкие реакционеры ненавидят Веймарскую республику, и мы ее тоже ненавидим. Они хотят ее свергнуть – и мы тоже. Мы должны помнить, что у германских правых есть воля к борьбе, у них есть огонь, который их воодушевляет, а у наших друзей-коммунистов ничего нет. Никакого огня. Но паровоз без топлива не двинется с места, и революция в Германии тоже не сдвинется с места, если мы не найдем для нее топлива. А так как своего собственного топлива у немецких коммунистов нет, они должны воспользоваться чужим, – пытался втолковать Радек, прямо-таки любовавшийся своей идеей, тот глубинный замысел, что лежал в основе его гениального тактического хода. – Мы должны бороться вместе с немецкими фашистами, и только когда Веймарская республика будет свергнута нашими общими усилиями, тогда мы быстро расправимся с реакционерами. Все это элементарно просто, и возмущаться тут нечем!
Оказалось, однако, что среди всех присутствующих только он один считал подобную тактику простой, правильной и допустимой. Вот и Лида сморщилась, как будто куснула лимон. Фурманов тут же воскликнул:
– То, что ты предлагаешь, Карл, это не тактика коммунистов, а какая-то бесовская достоевщина!
– Вот именно! – поддержал его Федор Раскольников. – Такую тактику, вполне вероятно, одобрил бы Нечаев, но уж ни в коем случае не Маркс.
Юрий Либединский смотрел на дело более прагматично, однако и он высказался против:
– Я не буду тут рассуждать, являются ли такого рода соглашения с реакционерами принципиально допустимыми или же нет. Тут дело в другом – то, что предлагает Радек, будет только укреплять позиции реакции и подрывать и разлагать коммунистическую партию.
– Ничего, ничего, – снисходительно возразил им Радек – не стоит так беспокоиться. Пока что мы их поддержим, а когда придет время – разобьем в пух и прах. Кроме того, лучшие элементы из реакционной среды – а у них есть честные патриоты, пролетарии и интеллигенты – мы перетянем на свою сторону, и они пойдут за нашими лозунгами! – уверенно заключил он.
– Или мы – за их лозунгами, – парировал Либединский. – Если мы протягиваем руку националистической реакции, то у какого-нибудь Гитлера больше шансов перетянуть рабочих на свою сторону при такой тактике, чем у немецких коммунистов.
Лариса Рейснер же молчала, нервно закусив губы. Она была сильно расстроена, и явно не тем, что ее нынешний кумир оказался под огнем критики, а тем, что он предлагает такие вещи, за которые она его в иные годы недрогнувшей рукой поставила бы к стенке.
Я уже готов был вылезти с вертевшимися на языке язвительными тирадами насчет перспектив союза с левым крылом нацистов, но тут Фурманов начал кричать. Он, вероятно, уже тогда был не совсем здоров, и у него случались нервные припадки, сопровождавшиеся нарушениями сердечной деятельности. Однако то, что именно кричал Дмитрий, показывало, что он находится в полном сознании, хотя у него сильно задрожали руки. Фурманов производил впечатление человека, которого «прорвало», который должен сказать громко все, что он думает, что накипело у него на душе.
Либединский выбежал в ванную за водой, а Раскольников достал бутылку коньяку. Это была первая бутылка спиртного, появившаяся в тот вечер на столе. Вацлав Сольский тут же шикнул на Раскольникова:
– Ты что, не знаешь, что Дмитрий Андреевич не пьет?
Фурманов же тем временем кричал, что от писателей нельзя требовать, чтобы они покрывали пакости и подлости, видимо имея в виду защищаемую Радеком тактику.
– Если партия хочет, чтобы честные люди ее поддерживали, она должна проводить чистую политику! – надрывал он свой комиссарский голос. При этих словах Фурманов внезапно потерял сознание и упал.
Его быстро подхватили и устроили на кровати. Вацлав Сольский, неоднократно бывавший в «Люксе» у Раскольникова, крикнув: «Я знаю, тут должен быть врач», – выбежал в коридор.
Вскоре Вацек притащил сонного, похоже, только что поднятого с постели врача. К этому моменту Фурманов уже немного пришел в себя. Врач проверил его пульс, сказал, что пульс скверный, и велел Фурманову зайти к нему, но не сейчас, а когда ему станет получше. Вероятно, он решил, что Фурманов является постояльцем этой гостиницы. Вокруг засмеялись над этим недоразумением. Впрочем, поскольку врач был венгром, довольно плохо владевшим русским языком, то, может быть, он просто не сумел достаточно точно выразиться.
Убедившись, что Фурманову полегчало, Радек распрощался и покинул нашу компанию. Однако с его уходом споры не угасли, хотя их эмоциональный накал несколько снизился. Юрий Либединский, расхаживая по комнате, стал убеждать Фурманова, что он не прав.
– Самое главное, – говорил Либединский, – что НЭП не изменил основ советской системы. Средства производства отобраны у их прежних владельцев, капитализм свергнут окончательно. Все остальное второстепенно. Совершенно все равно, – пояснял он свою мысль, – откроется ли еще один частный магазин на Кузнецком Мосту или нет. Важно то, что власть в руках нашей партии и мы никогда от нее не откажемся. Мы никогда не откажемся от национализации средств производства, во всяком случае, будем обязательно удерживать в своих руках все командные высоты в экономике. А это уже начало социализма, и СССР может теперь спокойно ждать, когда к нам на помощь придут более развитые страны Запада, которые рано или поздно, без сомнения, последуют нашему примеру. – Либединский произносил это спокойно, с убежденностью, с сознанием уверенности в своей полной правоте. – Что же касается частной торговли и НЭПа вообще, то весь он в кулаке у Советской власти. Когда она захочет, когда придет время, Советская власть сожмет кулак – и от НЭПа ничего не останется!
– С чего это ты решил, что Запад непременно должен последовать нашему примеру? – спросил его слабым голосом Фурманов. – Чем же таким мы можем прельстить рабочих Запада?
– Я же тебе говорю: национализацией производства… – начал было Либединский, но Фурманов, несмотря на слабость после приступа, тут же перехватил у него инициативу в споре.
– Вот во времена Екатерины самый крупный чугунолитейный завод в России принадлежал не частным лицам, а государству, но рабочим от этого никакой пользы не было, – не без ехидства заметил автор «Чапаева». – Большинство из них было крепостными, их прикрепили к заводу навсегда, и они должны были работать за гроши. Непослушных – секли розгами, а лентяев и бунтовщиков клеймили особыми клеймами, отливаемыми на том же заводе. Это ведь тоже было «национализированное» производство!
Затем, уже в полушутливой форме (видно, вспомнив упрек в немецком происхождении и захотев ответить чем-то похожим), Фурманов заявил Либединскому:
– Все, что ты говоришь, – это от лукавого. Да ты посмотри на себя! Вылитый Мефистофель!
Это было довольно меткое наблюдение. У Либединского была острая черная бородка, густые черные волосы, торчащие вверх, и очень длинные и тонкие ноги. Довершали облик длинные сапоги с начищенными голенищами и гимнастерка темного цвета с узеньким поясом.
– А ты, – бросил ему в ответ Юрий, – страдаешь оттого, что не видишь врага. Во время Гражданской войны ты его видел, ты знал, в кого стрелять, а сейчас не видишь и поэтому сдаешь. Это сейчас очень распространенная болезнь.
Спор уже далеко ушел от вопроса, поставленного Радеком, – будет ли НЭП отменен, и если да, то когда. Речь шла о том, во что он превращается, какие принимает формы, и главное, к чему может привести эта политика Советскую Россию.
Проблема эта задевала не только писательские сердца. «За что боролись?» – этот крик рвался тогда из души очень и очень многих, задыхавшихся от угара НЭПа и не видевших за этим угаром сияющих высот светлого коммунистического завтра. Так за что же боролись такие, несомненно, убежденные большевики, как Либединский, или Раскольников, или Фурманов? Дмитрий Андреевич вообще был очень искренним человеком – он был искренен тогда, когда он был анархистом, и так же искренен, когда стал большевиком, пытающимся истребить в себе свой анархизм. Что касается и Фурманова и Либединского, трудно было бы утверждать, что Октябрьский переворот и Гражданская война были для них событиями такого рода, которые осознаются как неумолимо вытекающие из каких бы то ни было теорий. Для них вряд ли имело первостепенную важность то, что когда-то написали Маркс или Ленин. Впрочем, Либединский казался теоретически несколько более образованным. Фурманов же, когда Раскольников в пылу спора сослался на ленинскую статью «О кооперации», простодушно заметил:
– Как будто правильно, но уж очень скучно.
Оба писателя были большевиками не потому, что видели за Марксом или Лениным теоретическую правоту, а потому, что их захватила революция, что они верили в нее своим «нутром», причем верили в нее именно так, как в нее верил герой повести Алексея Толстого «Голубые города». Они ожидали от победоносной революции прежде всего перемены в области межчеловеческих отношений, «счастья для всех», «голубых городов» социалистического будущего. НЭП просто не мог не стать для них чем-то непонятным и чуждым прежде всего потому, что он нес с собою прежнюю несправедливость и неравенство, которые неминуемо создаются властью денег. Наверное, точно так же верила в революцию и привалившаяся к моему плечу Лида.
Посиделки закончились уже под утро. Во всяком случае, когда я, проводив Лиду до дверей ее квартиры, возвращался бульварами к себе домой, уже забрезжили первые признаки зимнего рассвета. По пути мне думалось, конечно, о том, что социалистическое нетерпение, основанное на инстинктивном неприятии эксплуатации, наживы, замыкания существования в скорлупу «частного человека», является питательной средой для политиков, которые возьмутся похоронить НЭП. Прекрасно понимаю, что в НЭПе заложены глубинные противоречия, резюмированные Лениным в предельно лаконичной формуле «кто – кого?». Понимаю, что эти противоречия неизбежно взорвут НЭП изнутри, но понимаю и другое – нельзя допустить, чтобы отказ от НЭПа произошел в порыве политического усердия не по разуму и вылился в поспешную импровизацию, чреватую хозяйственной катастрофой…
Однако не только эти мысли занимали мою голову. Вспомнилось вдруг о так и не завершенном расследовании сентябрьской перестрелки. Мы с Лидой тогда честно дождались милиции, дали свидетельские показания. Московский угрозыск поначалу рьяно взялся за дело. Среди убитых были уверенно опознаны два налетчика из разгромленной незадолго до того банды. После этого в отношении следователя к нам, которое было поначалу настороженно-нейтральным, стали проскальзывать даже нотки уважения… и на этом все застопорилось. Либо в угро так больше ничего и не смогли раскопать, либо смогли, но вот доводить эти сведения до нас не сочли нужным. Что же тут поделать? Ждать нового удара неизвестно от кого и неизвестно по какой причине?
Сдается мне, что те нападавшие не собирались нас убивать, – во всяком случае, сразу. Именно поэтому у нас появился шанс от них отбиться. Но кто же и зачем так жаждет побеседовать со мной накоротке? Усиленно роясь в своей памяти и памяти Осецкого, по-прежнему так и не нахожу ответа.

Глава 7
Игра открытыми картами?

В течение января двадцать пятого года внутрипартийная обстановка ощутимо накалялась. Хотя вожди вроде бы отложили прямое выяснение отношений между собой и больше не предпринимали персональных выпадов друг против друга, но в газетной и журнальной полемике вопрос построения социализма в отдельно взятой стране всплывал постоянно. Нетрудно было догадаться, что идет идеологическая подготовка к XIV партконференции, – партийные вожди пытаются привлечь к своим идейным платформам потенциальных делегатов. И тут, ближе к концу января, по этой проблеме высказался Троцкий. Все же не выдержал, не смог остаться в стороне, когда речь пошла о столь животрепещущей проблеме, одновременно крайне интересной теоретически и влекущей за собой серьезнейшие практические решения.
Развернув очередной номер «Правды» и увидев там статью «О чем спорим?» за подписью Троцкого, немедленно впиваюсь в нее глазами и читаю не отрываясь. Не было такой статьи в известной мне истории! Да-а, умеет Лев Давидович сюрпризы преподносить, умеет. Этого у него не отнимешь…
«…Когда я присмотрелся к тем баталиям, которые ведутся нашими партийными товарищами по вопросу о возможности построения социализма в одной, отдельно взятой стране, – писал Троцкий, – то первым моим побуждением было воскликнуть: «О чем спор? Давайте попробуем построить, и тогда увидим – возможно это или нет!»
Разумеется, затем в памяти у меня всплыло множество высказываний, которые делали по этому поводу и Карл Маркс, и Фридрих Энгельс, и Владимир Ильич Ленин. Да ведь и все спорщики на них то и дело ссылаются. И разве не стоит первым делом выяснить, что завещали нам наши великие учителя? Однако тут мне пришла на ум формула, которую любил повторять Владимир Ильич: «Абстрактной истины нет, истина всегда конкретна». Что же это значит применительно к нашему предмету спора?
Да очень просто. Ни Маркс, ни Энгельс не сталкивались с той проблемой, с которой столкнулись мы. Что делать пролетарским революционерам, взявшим власть в стране с далеко не самым высоким развитием капитализма, если мировая революция не произошла? Этого вопроса они перед собой не ставили, и ответа на него, следовательно, у них найти невозможно. Наших конкретных обстоятельств они не исследовали, и потому нечего у них искать неопровержимых цитат по этому поводу. «Наше учение не догма, а руководство для действия» – вот какие их слова не мешало бы напомнить тем, кто все выяснение сложнейших теоретических вопросов, встающих перед партией, сводит к тому, чтобы крыть друг друга цитатами из Маркса и Ленина.
Да, но Ленин-то видел эту проблему? – могут возразить мне. Разумеется, видел. Но прямо он ее нигде не сформулировал и потому прямого недвусмысленного ответа не дал. Почему? Да потому что история впервые поставила нас перед этой проблемой и сама еще не дала ответа на этот вопрос. Я возвращаюсь к своему первому побуждению, которое оказалось в результате и самым правильным. Практика – вот главный критерий истины, и только практика разрешит вспыхнувший спор.
Нам сейчас нужны не взаимные обвинения, с одной стороны, в проповеди национальной ограниченности, в призывах к дезертирству с фронта мировой революции, в повороте спиной к компартиям Коминтерна, в попытках обмана партии и рабочего класса ложными иллюзиями, и с другой – в панике перед лицом трудностей, в неверии в созидательные силы рабочего класса, в боязни практической черновой работы, не сулящей немедленного шумного успеха. Такой вопрос нельзя превращать в повод для взаимного сведения политических счетов. Нам нужна дружная мобилизация всех наших усилий, чтобы не провалить дела коммунистической революции.
Как же нам разрешить спор о перспективах социализма в СССР, оценивая ситуацию во всей ее конкретности? Что дает нам для этого марксизм, понимаемый именно как руководство к действию, а не как застывшая догма, как набор цитат на все случаи жизни?
Да, СССР – не самая передовая страна, оказавшаяся к тому же в условиях капиталистического окружения. Но ведь как раз в таких условиях единственный наш шанс – максимально использовать все те преимущества, которые сможет дать социалистический строй. И тут перед нами встают практические задачи необычайной сложности. На основе социалистических отношений мы должны суметь раскрепостить творческую энергию масс. Нужно произвести переворот в культуре, ибо пока в стране сохраняется неграмотность, о каком социализме может идти речь? Неграмотный стоит попросту вне политики. А нам нужна даже не простая грамотность – нам надо овладеть достижениями мировой науки и техники. Отсюда вытекает требование опережающей подготовки квалифицированных кадров рабочих и инженеров, необходимых для развертывания социалистического строительства по всему фронту. Нам нужно, при всей нашей нищете, суметь мобилизовать огромные средства на капитальное строительство, способное переустроить хозяйство СССР так, чтобы мы в конечном счете опередили по производительности труда самые передовые в этом отношении страны.
Величие Владимира Ильича как мыслителя как раз и заключалось в том, что он не занимался абстрактно-схоластическим теоретизированием по поводу того, можно или нельзя нам построить социализм в условиях капиталистического окружения. Он четко и ясно поставил перед нами те практические задачи, которые, засучив рукава, нам следует решить, чтобы войти в социалистическое общество. Он не загадывал – удастся ли нам при таком масштабе задач и при нашей материальной и культурной отсталости построить социалистическое общество или нет. История гарантий не выписывает – можем и провалиться. В своей речи на XI съезде партии Ильич об этом заявил прямо.
Но мы, как революционеры, обязаны сделать все возможное, чтобы продвинуться как можно дальше по пути к социализму. Наш вклад в развитие мировой революции сейчас в первую очередь и должен состоять в том, чтобы продемонстрировать, каких успехов можно добиться на основе строительства социализма, показать, насколько хорошо может быть устроена жизнь без помещиков и капиталистов. Сумеем мы это сделать – и победа во всемирном масштабе нам обеспечена, даже и при затяжке мировой революции. А уж теоретики потом разберутся, как это увязать с нашими прежними представлениями…»
Так-так, что же получается? Троцкий, известный мне как ярый противник концепции построения социализма в одной, отдельно взятой стране, здесь решил вильнуть в сторону? Почему бы это?
После некоторого раздумья один вариант объяснения нашелся. Сам виноват! Тормознул Льва Давидовича, заставил выжидать – и получилось так, что два его главных соперника, Сталин и Зиновьев, высказались первыми: один – четко «за» и другой – четко «против». А Троцкий страсть как не любил идти за кем-нибудь в фарватере. Недаром Радеку приписывают образное выражение, что Лев Давидович на каждое заседание Политбюро приходит со своим стулом. Обязательно ему нужно свое особое мнение заявить и выставить себя оригинальным мыслителем. Но вот тут как раз по делу получилось. Отнюдь не самая глупая позиция, к тому же, что немаловажно, – оставляющая свободу для маневра. Что ж, посмотрим, не разучился ли бывший Наркомвоенмор маневрировать…

Сталин читал статью «О чем спорим?» очень внимательно, то и дело отчеркивая отдельные фразы и словечки синим карандашом. По мере чтения статьи в нем закипало раздражение: «Опять этот позер желает выставить всех дураками и показать, что уж он-то умнее всех нас, вместе взятых! И при этом, как всегда, оригинальничает – ни нашим, ни вашим… До чего скользкий тип!»
Тем не менее Сталин не позволил раздражению взять над ним верх и, отложив газету в сторону, задумался: «Хорошо, а что же нам дает выступление Троцкого политически? Зиновьевской шайки он не поддержал, что уже хорошо, хотя и на нашу сторону не встал. Однако… без его голоса Зиновьеву нипочем не сколотить большинства в Политбюро. А вот то, что он сам склоняется к формуле – поддержка мировой революции заключается не в военных авантюрах, а в успехах нашего хозяйственного строительства, – как раз можно повернуть против Гриши! Припомнить ему и его позицию в польском походе двадцатого года, и провалы в Болгарии и Германии, и его эстонскую авантюру – и противопоставить этому вспышкопускательству рост нашей промышленности, рост производительности и заработков рабочих, подъем крестьянского хозяйства…
Ладно, значит, пока Троцкого оставляем в покое, тем более что по поводу своих исторических заслуг в Октябре он уже голоса не поднимает. Ну и пусть сидит там у себя в Главконцескоме. Не время сейчас еще и на него отвлекаться. А дальше видно будет…»

Ладно. Троцкий, Зиновьев, социализм в одной стране – пока это все лирика. Пора заканчивать тот «бег на месте», которым я занимаюсь, почитай, с самой командировки на Дальний Восток. Хочешь не хочешь, а настала пора свою позицию продавливать, и делать это придется в основном уже в открытую. Но, конечно, не по-глупому, не в лоб. Можно сказать, будем потихонечку мозаику из кусочков собирать.
А первым делом надо заняться тем, что я обещал Трилиссеру. Да и на моем новом месте работы это тоже лишним не будет. Решено, сажусь за записку о перспективных научно-технических разработках, имеющих оборонное значение. Кладу перед собой чистую бумагу и, сняв колпачок со своего Паркера, вывожу на первом листе черновика: «Секретно». И ниже: «Начальнику Главного экономического управления ВСНХ СССР В. Н. Манцеву. Копия – начальнику Главного управления военной промышленности ВСНХ СССР П. А. Богданову. Копия – начальнику научно-технического отдела ВСНХ СССР Л. Д. Троцкому. Копия – Начальнику ИНО ОГПУ…»
Подумав, тщательно вымарываю последнего адресата. Михаилу Абрамовичу мы аналогичную записочку непременно пошлем, но отдельно. Нечего мне во внутреннем документообороте ВСНХ свои прямые контакты с ОГПУ светить. Дзержинский в курсе – и этого достаточно. А вот скинуть те же предложения Берзину, в РУ РККА, надо будет не только совершенно отдельно, но и со всей осторожностью: зачем мне лишние терки между ведомствами?
Итак, пишем:

«Памятная записка
к подготовке проекта решения Президиума ВСНХ

I

Уже через несколько лет СССР встанет перед настоятельнейшей необходимостью развертывания индустриализации в возможно более широких масштабах. Если в ее начальный период мы будем неизбежно зависеть от ввоза иностранной техники и копирования зарубежных образцов, то это положение не может быть терпимо длительное время. Необходимы экстраординарные усилия по достижению научно-технической независимости Страны Советов. Прекрасно отдавая себе отчет в том, что предлагаемые мною меры не дадут немедленной отдачи (и даже не дадут таковой в течение целого ряда лет), считаю их все же срочнейшими и неотложнейшими, ибо для создания «с нуля» самостоятельных научных и инженерно-конструкторских школ в основных отраслях промышленности потребуется не пять и даже не десять лет, а значительно больше. Лишь в немногих из этих отраслей у нас есть хотя бы какая-то исходная база, а некоторые направления представляют собой абсолютно непаханое поле.
Первоначальные шаги по поднятым здесь вопросам могут ограничиваться созданием небольших научных и инженерно-конструкторских групп, которые должны досконально изучить имеющийся отечественный и зарубежный опыт по соответствующим направлениям. На этой основе им предстоит наметить план первоочередных мероприятий, сообразуясь как с перспективами развертывания промышленности СССР, так и необходимостью ведения разработок с дальним прицелом, имея в виду задачу постепенного выхода СССР на передовые научно-технические рубежи.
Направления инженерно-конструкторских изысканий, необходимые для создания самостоятельной научно-технической базы в соответствующих отраслях, следующие…» – и дальше шел перечень этих направлений. Что вспомнилось, то и записал. Затем взялся за вторую часть, где перечислил целый ряд критически важных для нас конкретных технологий, освоение которых желательно обеспечить в кратчайшие сроки. Опять-таки что удалось вспомнить, то и вставил в этот перечень: производство металлорежущего инструмента на основе карбида вольфрама, производство изопреновых синтетических каучуков, производство подшипников, производство высокомарганцевой стали Гадфилда… Понимая, что технолог из меня тот еще, не забываю сделать добавление: «Этот список является заведомо неполным, и требуются широкие консультации со специалистами для его уточнения», – и уже затем ставлю свою подпись.

Кладу получившийся черновик отлежаться. Может, какие еще умные мысли в голову придут? Наверняка ведь многое упустил даже из того, что завалялось где-то у меня в голове. А в ИНО ОГПУ и в РУ РККА всю записку посылать и не надо. Им только вторая часть нужна.
После обеденного перерыва вновь закрутились мысли насчет черновика записки. Достав четыре исписанных моей рукой листа из сейфа, перечитываю их. Так это же у тебя, дорогой товарищ, не предложения к проекту решения получились, а общие рассуждения на тему. Где обоснование: для чего все эти исследования и разработки нужны, почему именно эти, что они нам дадут? Общих слов о научно-технической независимости недостаточно. Где конкретные пункты: что сделать, за счет чего, кому поручить, в какие сроки? Опять кладу перед собой чистую бумагу и снимаю колпачок с авторучки… Черт, чернила кончились! Вроде заправлял только сегодня утром, а вот поди ж ты! Или ручка засорилась? Немудрено с теми анилиновыми чернилами, которыми приходится пользоваться. Фильтровать их, что ли?
Резко встряхиваю авторучку, и на бумаге появляется сразу несколько клякс. Все-таки есть чернила. Но стоило мне только вывести первые два слова – «Для практической…» – как авторучка, даже не дав дописать до конца последнее, опять отказалась работать. Ничего не поделаешь, придется промывать и заново заправлять.
Прихватив с собой стакан, иду в туалет. Аккуратно сливаю и вытряхиваю все чернила из ручки, затем набираю воду в стакан и заправляю ручку этой водой, затем выдавливаю ее обратно. Повторив так несколько раз, возвращаюсь в кабинет. Осторожно, чтобы не встряхнуть осадок, достаю из шкафа пузырек с чернилами, ставлю его на стол, подстелив старую газетку, отвинчиваю крышку. Затем свинчиваю маленький черный колпачок с торца своей авторучки (знаменитая Big Red, не что-нибудь – целых полтора фунта стерлингов отдал за нее в Лондоне в двадцать втором году!) и медленно, тоже чтобы не потревожить муть, скопившуюся на дне пузырька, погружаю перо в чернила. Теперь нажать и отпустить маленькую металлическую кнопочку на торце, сосчитать до десяти, вытащить перо из чернил, привинтить колпачок на место, вытереть остатки чернил на ручке обрывком газеты, убрать пузырек в шкаф – и можно работать.
Начнем, благословясь. И прежде всего переделаем последнюю фразу перед длинным перечнем направлений исследований и разработок:

«Конкретный перечень направлений исследований и разработок определяется задачами достижения научно-технической независимости, без которой невозможно надежное обеспечение обороноспособности Республики Советов, находящейся во враждебном капиталистическом окружении. Только создание современной промышленности, опирающейся на машины и оборудование собственной разработки и производства, даст нам возможность также самостоятельно производить необходимые вооружения и боевую технику. А мировая империалистическая война показала, что будущие вооруженные схватки неизбежно выльются в «войну моторов», основанную на широком применении танков, бронемашин, авиации, механизированной артиллерии и перевозимой на грузовых автомобилях пехоты.
Однако перед нами стоят не только военные задачи. Невозможно создать прочное социалистическое общество, если нам не удастся превзойти ведущие империалистические державы по производительности труда и продемонстрировать всему миру экономические преимущества социализма. Нам надо ликвидировать зависимость от мирового рынка и, напротив, стремиться занять серьезное место в мировом хозяйстве. Это будет способствовать подрыву позиций империалистов в колониальных и зависимых странах и революционизации этих стран под влиянием примера СССР».

Переделав таким образом преамбулу, снабжаю перечисленные в черновике основные направления перспективных исследований и разработок кратким обоснованием – чем именно определяется роль данного направления в достижении научно-технической и оборонной независимости СССР и выводе народного хозяйства на передовые научно-технические рубежи.
Написав все это, что называется, единым духом, даю себе небольшую передышку и опять возвращаюсь к документу:

«Для практической реализации проекта по обеспечению в перспективе научно-технической независимости СССР предлагаю:
1. Создать на базе Научно-технического отдела ВСНХ (с участием соответствующих подразделений заинтересованных ведомств – НКПС, Наркомпочтеля, Наркомвоенмора, Наркомзема, Наркомпроса, Академии наук, Госплана) общесоюзное ведомство, коему поручить координацию научно-исследовательских работ в интересах народного хозяйства СССР, их материальное и кадровое обеспечение.
2. …».

А вот тут вычеркиваем второй абзац в самом начале документа и вставляем аналогичный, но слегка переработанный текст сюда:

«2. На основе изучения существующего состояния научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ по направлениям, перечисленным в части первой настоящей записки, общесоюзное научно-техническое ведомство должно безотлагательно развернуть соответствующие работы, первоначально ограничиваясь (там, где еще нет серьезных научных и конструкторских коллективов) созданием небольших научных и инженерно-конструкторских групп.
3. Перед указанными группами, равно как и перед существующими научными и конструкторскими коллективами, необходимо поставить задачу досконально изучить имеющийся отечественный и зарубежный опыт по соответствующим направлениям. На этой основе им предстоит наметить план первоочередных мероприятий, сообразуясь как с определяемыми Совнаркомом перспективами развертывания промышленности СССР, так и необходимостью ведения разработок с дальним прицелом, имея в виду задачу постепенного выхода СССР на передовые научно-технические рубежи…»

Дальше добавляю еще целый ряд пунктов, конкретизирующих задачи кадрового, материального и информационного обеспечения научно-технических работ. Вот теперь, кажется, все. Можно отдавать черновик в машбюро. Точнее, не отдавать, а диктовать с листа машинистке. Не нужно подобными бумажками разбрасываться. Собственно, тайн там особых нет, но даже утечка знания о том, что Советы интересуются той или иной техникой и технологиями, может сильно осложнить наши зарубежные контакты. Так что гриф «Секретно» на черновике вовсе не случаен.
На всякий случай перечитываю свою записку еще раз. Глаз цепляется за фамилию моего непосредственного начальника. Погодите… А разве не второй зам Дзержинского Э. И. Квиринг был в двадцать пятом году начальником ГЭУ? Манцев же сейчас должен быть его заместителем – и только в двадцать шестом получит пост председателя коллегии. Неужели те передвижки, которые произошли на XIII съезде, отразились и на этом уровне расстановки кадров? Вероятно, так – верхушки перетасовали, а они паровозиком потянули за собой свои команды. Скорее всего, тут позиции Пятакова в ВСНХ сильнее, а он еще с девятнадцатого года бодался с Квирингом на Украине… Впрочем, это уже досужие измышления. Работать надо с той расстановкой людей, которая, что называется, «дана нам в ощущениях».
Диктую свою записку пишбарышне, зябко кутающейся в серый пуховый платок. Да, в здании ВСНХ и в самом деле прохладно. Конечно, сейчас не зима девятнадцатого года, когда, по недостатку дров, бывало, за ночь вода успевала замерзнуть в стаканах, но и сейчас топят весьма скупо. Хотя замечаю это только теперь, глядя на машинистку: сам-то так разволновался и соответственно разогрелся, сочиняя документ, что и на температуру внимания не обращал. Тем временем под стук печатной машинки прорезалась в голове мысль, которая не давала мне покоя уже несколько часов, – что я упустил нечто важное и срочное. Вот же оно: сегодня у нас пятница, шестнадцатое число, а семнадцатого – двадцатого января состоится Пленум ЦК, на который Дзержинский поставил вопрос о металлопромышленности, из-за того что по инициативе наркома финансов Сокольникова ассигнования на нее в текущем году урезали чуть ли не вдвое. Надо помочь своему прямому начальнику.
Получив отпечатанные экземпляры записки – перепечатывать пришлось два раза, потому что читаемыми получались всего три экземпляра, а один надо было оставить себе, – вновь сажусь за стол и берусь за Паркер.

«Председателю ВСНХ СССР Ф. Э. Дзержинскому.
Лично, срочно, строго конфиденциально.

Уважаемый Феликс Эдмундович!
Зная о поставленном в повестку дня ближайшего Пленума ЦК вашем докладе о металлопромышленности, позволю себе предложить вам дополнительные аргументы в защиту вашей точки зрения.
1. При общих высоких темпах восстановления промышленности, которая уже в будущем, если еще не в этом году наверняка выйдет на довоенный уровень, металлопромышленность сильно отстает. Уже сейчас дефицит металла очень чувствительно ограничивает развертывание промышленности и капитальных работ, а также и наполнение крестьянского рынка. Если в перспективе ближайших трех-четырех лет мы хотим добиться начала социалистической реконструкции промышленности по всему фронту, это отставание надо ликвидировать уже сейчас. Ведь металлопромышленность – весьма капиталоемкая отрасль с длинным циклом капитального строительства. И если не предпринять соответствующих усилий сегодня, через несколько лет нехватка металла задушит все наши планы.
2. Это означает, что перед нами сегодня стоит принципиальный политический выбор – либо мы всерьез намереваемся строить социализм в СССР, превращая его в передовую индустриальную державу, и тогда металл нам нужен не меньше, чем хлеб. Либо мы будем «по одежке протягивать ножки», но тогда н€е к чему было затевать революцию и брать власть.
3. Сокольников прав со своей ведомственной точки зрения – он поставлен партией на пост наркома финансов, чтобы следить за сбалансированностью бюджета и обеспечивать устойчивость рубля. Однако надо объяснить ему, что если сейчас не напрячь (и даже немного перенапрячь) наши бюджетные возможности для подъема металлопромышленности, то через три-четыре года металлический голод приведет к таким гигантским диспропорциям в нашем хозяйстве и вынудит нас пойти на такие экстраординарные траты, что это будет означать полный срыв всего нашего бюджета и подрыв курса рубля.
Зам. начальника ГЭУ ВСНХ В. В. Осецкий».

Дальше уже пошли обычные бюрократические процедуры – записку Феликсу Эдмундовичу запечатать в конверт, воспроизвести на нем надпись «Председателю ВСНХ СССР Ф. Э. Дзержинскому. Лично, срочно, строго конфиденциально» – и отдать… А кому отдать? Обращаться к помощнику Дзержинского и секретарю Президиума ВСНХ Станиславу Францевичу Реденсу, пришедшему из ВЧК-ОГПУ, учитывая его последующую репутацию, мне почему-то не хотелось. Да и проще было вручить записку прямо через личного секретаря Дзержинского Павла Сергеевича Аллилуева, с которым я уже общался несколько раз накоротке.
– Здравствуй, Павел, – обратился я к нему, заходя в приемную Феликса Эдмундовича. – У себя?
– Здравствуй! Нет, проводит совещание в Геолкоме, – ответил секретарь, отрывая взгляд от разложенных на столе бумаг.
– Будь добр, вручи ему этот конверт сразу, как только он появится. Непременно сегодня! Тут материалы к завтрашнему Пленуму ЦК.
– Понятно. Сделаю, – кивнул Павел.
С моим же непосредственным руководителем Василием Никитовичем Манцевым получилось совсем не так просто. Когда я зашел к нему, поздоровался и протянул папочку с запиской, прокомментировав: «Вот тут некоторые мои предложения по научно-технической политике», – он пробежал глазами несколько листков с машинописным текстом и задумался. Ненадолго, на минуту-другую.
– Такие вопросы с кондачка не решаются, – сказал он, прервав свои раздумья. – Новое общесоюзное ведомство? Это через Политбюро и Совнарком надо будет проводить. Не слишком ли широко вы сразу замахнулись?
– Вопрос не в том, как я размахнулся, – внутри начинаю чувствовать нарастающее негодование, но стараюсь говорить спокойно, даже дружелюбно. – Вопрос в том, нужно нам такое ведомство или не нужно.
Василий Никитович откинулся на спинку стула и пристально посмотрел на меня. Его узкое, немного худощавое лицо лишь начало обретать черты полноты, которые резко проявятся позднее, а глаза смотрели, как всегда, спокойно, с оттенком то ли легкого удивления, то ли небольшой озабоченности:
– Вот вы, Виктор Валентинович, с восемнадцатого года на советской работе. И как же вы, с вашим опытом, все никак не усвоите, что, отстаивая интересы дела, надо принимать в расчет особенности устройства нашего бюрократического, чтоб его, механизма?
– Но позвольте, я ведь, кажется, никакой субординации не нарушаю, обращаюсь строго по подчиненности…
– Да не в этом дело! – раздраженно машет рукой мой начальник. – Надо же понять, как на такой проект посмотрят со стороны прочих ведомств, не усмотрят ли в том ущемление их прерогатив, а то и покушение на ассигнования! И потом: вот вы предлагаете создавать новое ведомство на базе НТО ВСНХ. Это, конечно, хорошо. Но Научно-техническим отделом у нас заведывает Троцкий. («Хм, заведывает…» – машинально отмечаю неправильность в речи Манцева. Впрочем, такое тогда встречалось сплошь и рядом даже у довольно грамотных людей, да и в печать нередко попадало.) Что же, он и во главе нового ведомства встанет? В Политбюро это многим может не понравиться.
Ну, это уже перестраховка! Тут же возражаю:
– Помилуйте! Если уж решат создавать новое ведомство, то там, наверху, и разберутся, кого во главе ставить. И то, что Троцкий сейчас НТО возглавляет, в этом вопросе ровным счетом ни на что не влияет!
– Так-то оно так… – тянет Манцев. – Но это все еще обмозговать надо, покрутить со всех сторон. И в любом случае я должен записочку вашу обсудить с Феликсом Эдмундовичем.
– Так обсудите! И очень прошу вас – не затягивайте. А то вы мою репутацию знаете, – широко улыбаюсь Василию Никитовичу. – Могу ведь и забыть про субординацию.
Попрощавшись, выхожу из кабинета. Что же, теперь будем играть открытыми картами. То, что было раньше… Мои дела с Шацкиным? Там я ограничивался тем, что идеи подбрасывал, а сам сидел за кулисами. И в моих отношениях с Троцким то же самое. Правда, в поездках в Берлин и на Дальний Восток я выступил открыто. Но не вполне по своей воле, да и вышло мне это все несколько боком. А теперь все придется пробивать самому и самому отвечать за последствия. Каковы же они будут? Чего гадать: поживем – увидим.

Глава 8
Кадрам – быть! Но каким?

С отправкой записок в РУ РККА Яну Берзину и в ИНО ОГПУ Михаилу Трилиссеру вопрос решился достаточно быстро. На следующий день после подачи записки по инстанции, в субботу, восемнадцатого января, перепечатываю в машбюро вторую часть своего документа. Трилиссеру я просто позвонил, благо со времени наших последних встреч номерочек я от него получил:
– Здравствуйте, Михаил Абрамович! Узнаете?
– Здравствуйте! Конечно, узнаю.
– Как и обещал, набросал тут для вас кое-что. Не могли бы вы за этой бумажкой направить ко мне посыльного?
– Опять у вас идеи… – вздохнул Трилиссер. – Но интересно будет посмотреть. С вами не заскучаешь. Так что ждите посыльного – прямо сейчас кого-нибудь и отправлю.
Добраться до Берзина мне было несколько сложнее, но и тут способ, по некотором размышлении, отыскался. Правда, пришлось подождать, пока закончится Пленум ЦК. При чем тут Пленум? Да при том.
По окончании Пленума я смог застать на своем рабочем месте Льва Давидовича. После обмена приветствиями он не слишком дружелюбным тоном произнес:
– Опять с чем-нибудь… эдаким, – он покачал растопыренными пальцами в воздухе, – пожаловали?
– Вот, ознакомьтесь, – протягиваю ему листок с машинописным текстом.
Троцкий быстро пробегает его глазами, затем, блеснув стеклами пенсне, устремляет свой взгляд на меня:
– Я не вижу в вашей писульке адресата. Кому это предназначено? И на какой предмет вы знакомите с этим меня? Постойте, но мне как раз сегодня положили на стол документ за вашей подписью, где, кажется, было что-то похожее. Тогда зачем эта отдельная писулька? Хотите, чтобы через Научно-технический отдел отдали эти ваши… тезисы на экспертизу специалистам?
– Не мешало бы, – киваю в ответ. – Но главная проблема у меня другая.
– Какая же? – живо интересуется начальник НТО ВСНХ СССР.
– Полагаю, вам не составит большого труда по старой памяти связаться с Яном Берзиным и ознакомить его с содержанием данной записки?
– А какое отношение, извините, Разведупр имеет… – начинает было Троцкий, но останавливается и несколько раз кивает. – Да-да, понимаю, понимаю… Ладно, думаю, большого вреда не будет, если Ян это прочтет. – И Троцкий тут же снимает трубку. – Барышня, дайте мне, пожалуйста, номер…
Так, и эта проблема решена. Возвращаюсь к себе, а там меня ждет уже примелькавшийся курьер нашего ГЭУ:
– Виктор Валентинович, вам конверт. Расписаться нужно.
– Что за бумага?
– Из военкомата.
Здрасте! Какой, к черту, военкомат?! Расписываюсь, вскрываю конверт…
Опаньки! В феврале мне предписывается прибыть на полуторамесячные сборы начальствующего состава. С какой это стати я в начальствующий состав-то попал?
И тут память Осецкого выдает на-гора полузатертые за ненужностью воспоминания. Было! Было-таки. В двадцатом году, когда в начале марта из-за капповского путча отложилось на неопределенный срок мое назначение на должность торгпреда в Германию, хотя уже в конце февраля я сдал все свои дела в наркомате Фрумкину, – вот тогда, как болтающегося без дела, и послали меня по партийной мобилизации аж на четыре с лишним месяца… Нет, не на фронт, поскольку ровным счетом никакого военного образования или хотя бы некоторого боевого опыта у Осецкого не было, а на политработу в Войска внутренней охраны республики. А в начале июля того же года выдернули обратно и отправили торгпредом в Эстонию.
Ладно, в конце концов, полтора месяца не такой уж огромный срок. Послужим делу обороны Страны Советов! Отложив предписание из военкомата в сторону, возвращаюсь к текущим делам. Следующая проблема, которой надо было вплотную заняться, – кадры.

«Председателю ВСНХ СССР Ф. Э. Дзержинскому
Копия – Наркому просвещения СССР
А. В. Луначарскому
Копия – Председателю Госплана при СТО СССР
А. Д. Цюрупе
Копия – заместителю Председателя ВСНХ СССР
Г. Л. Пятакову
Копия – Начальнику ГЭУ ВСНХ СССР
В. Н. Манцеву
Для вынесения вопроса на СНК СССР
Положение с подготовкой кадров для народного хозяйства СССР донельзя отвратительное, если не сказать – угрожающее. Тот кадровый голод, который мы испытываем сегодня во всех отраслях нашего хозяйства, да и во всех сферах общественной жизни, в ближайшее время станет нетерпимым, суля нам колоссальные экономические и политические проблемы. С развертыванием социалистической реконструкции народного хозяйства перед нами встанет задача обеспечить кадрами квалифицированных рабочих и специалистов тысячи новых заводов и фабрик, десятки тысяч сельскохозяйственных кооперативов.
Где мы возьмем эти кадры, если не начать их подготовку немедленно, не откладывая дело ни на месяц? Нигде! Поскольку квалифицированные специалисты готовятся не один год, мы вынуждены будем замещать новые рабочие места, снабженные современной техникой, малограмотными или вообще безграмотными в техническом отношении людьми. В результате те жертвы, которые будут принесены во имя индустриализации народного хозяйства, во имя движения СССР к социализму, окажутся напрасными. Этого допустить нельзя!
Чтобы предотвратить такое развитие событий, безусловно необходимо, не откладывая – чтобы решить все основные организационные вопросы не позднее начала нового учебного года (т. е. к сентябрю сего года), – проработать, принять и практически реализовать новую политику в области подготовки кадров».

После столь угрожающего вступления следовало обосновать конкретные шаги в области новой кадровой политики. Что же такая политика должна включать?
Само собой, никакой успешной кадровой политики без полной ликвидации неграмотности (в том числе взрослого населения) провести невозможно, и начать эту работу нужно немедленно, раньше, чем она началась в реальности. Необходимо уже сейчас обеспечить полный охват детей начальным образованием, с перспективой перехода ко всеобщему семилетнему. А для этого всякие классовые ограничения и предпочтения в школьном образовании должны быть отброшены. Да и всякие нелепые эксперименты в школе, которые сейчас расцвели пышным цветом, надо прекратить.
Поскольку индустриализация влечет за собой резкий рост потребности в обученных рабочих и в специалистах, нужно резко расширить подготовку и тех и других. За счет чего? Нужно использовать материальную базу наиболее передовых предприятий (и промышленных, и сельскохозяйственных), где, кстати, сосредоточены и наиболее квалифицированные кадры. Вот при них и развертывать высшие технические учебные заведения, техникумы, разнообразные курсы и конечно же школы фабрично-заводского обучения. А эти школы нужно ориентировать не только на нужды данных предприятий, но и новых строящихся заводов, совхозов, сельских коллективов. Кроме этих передовых предприятий, вообще каждая сколько-нибудь крупная фабрика или завод должны иметь школу фабрично-заводского обучения, чтобы обеспечивать себя кадрами грамотных, квалифицированных рабочих. Да, чуть не забыл! Надо вписать еще вот что: школы фабрично-заводского обучения должны также предоставлять материальную базу для трудового обучения учащихся единых трудовых школ.
Так, теперь что касается специалистов. Здесь нельзя забывать о качестве подготовки, поэтому желательно проводить значительное расширение набора студентов в первую очередь крупнейшими и наиболее авторитетными техническими учебными заведениями. А это потребует отказа от имеющихся перекосов в классовом подходе к высшему образованию. Конечно, надо не оставлять усилий по созданию наиболее благоприятных условий доступа к высшему образованию представителей трудящихся классов. Но зачем доводить эту линию до абсурда, предпринимая такие шаги, которые приносят рабочей и крестьянской молодежи – равно как и делу социалистического строительства в целом – не пользу, а вред? Значит, запишем так: «Классовая позиция в области образования не может проводиться путем снижения его качества (во всяком случае, существенного), ибо иначе мы обеспечим себя массой кадров малограмотных специалистов с глубоко укоренившимся чувством собственного превосходства в силу одного лишь классового происхождения. Классовая линия Коммунистической партии в высшем образовании не может заключаться в обмане молодого поколения рабочих и крестьян путем предоставления им некоего суррогата вместо полноценных знаний».
Ох, чую, клевать меня за такую постановку вопроса будут все кому не лень! Как же, на классовый подход покушаюсь…
Однако дело надо выправлять, а то и в самом деле наплодим таких кадров, с которыми никаких вредителей не надо будет: сами все развалят. И чтобы не превратить в профанацию дело широкого привлечения к высшему образованию представителей трудящихся классов, надо любыми средствами настоять на значительном ужесточении критериев отбора в высшие учебные заведения (вплоть до восстановления системы приемных экзаменов). Да, но ведь тогда получится, что мы отбрасываем талантливую, хотя и недостаточно грамотную молодежь из малоимущих классов, поскольку у них объективно хуже возможности для получения образования. Значит, прием сужать существенно не будем, но увеличим отсев на первом курсе за счет перехода к индивидуальной оценке знаний, развивая одновременно взаимопомощь студентов в овладении предметами.
Кроме того, надо развивать специальную систему поиска наиболее талантливых и способных представителей трудящейся молодежи для направления на учебу в вузы (через различного рода конкурсы, актив кружков технического творчества и т. д.). А чтобы эта молодежь смогла реально осилить вузовскую программу, рабфаки должны предусматривать наряду с двухгодичным и трехгодичный срок обучения (в зависимости от исходного уровня подготовки обучающихся). Если за счет ужесточения критериев отбора произойдет некоторое сокращение контингента обучающихся в рабфаках, то трехгодичный срок можно будет обеспечить в пределах существующего бюджета. Тут, кстати, можно припомнить международный опыт из моего времени – создание своего рода добровольных кружков, где будущие студенты станут подтягивать друг друга по тем предметам, которые им лучше даются. И не забыть такой резерв подготовки кадров, как обучение и переквалификация безработных, – заодно и проблема их трудоустройства смягчится.
Да, не мешало бы записать пункт о некотором смягчении нашей линии на ограничение приема в вузы непролетарских элементов, поскольку на данный момент абитуриенты именно из этой среды наиболее подготовлены к получению высшего образования. Хотя… тут придется идти на компромисс, иначе мои предложения зарубят без разговоров. Запишем так: «Сохранить существующие ограничения в основном лишь для представителей эксплуататорских классов (выходцев из помещиков и буржуазии)». Но вот чего совершенно необходимо добиться – так это прекратить, не останавливаясь перед самыми крутыми мерами, травлю профессуры в высших учебных заведениях, ведущуюся не столько по идейно-политическим причинам, сколько являющуюся продуктом зарождающегося комчванства в среде нашего комсомольского актива, который таким образом прикрывает свое нежелание или неспособность учиться.
Так, дальше надо не забыть о сочетании обучения в вузах с широким участием студентов в научно-исследовательских работах. А! Вот еще что нужно добавить: пока у нас своих кадров нехватка, надо организовать возможно более широко зарубежные стажировки как для студентов, так и для молодых специалистов и преподавателей вузов. И одновременно шире приглашать из-за рубежа ученых, профессоров, технических специалистов и квалифицированных рабочих (особенно сочувственно относящихся к СССР, для чего можно воспользоваться каналами Коминтерна, да и со II Интернационалом на этой почве можно навести мостки) как на временной, так и на постоянной основе.
Парадоксальная ситуация складывается: в стране кадровый голод и в то же время пышным цветом распускается «спецеедство», несмотря на неоднократные решения ЦК партии. И понятно почему: и рабочие, и новое поколение руководителей смотрят на старых спецов как на ошметки старых эксплуататорских классов, как на бывших прислужников капитала (и не без оснований), что подогревается также и завистью к их относительно высоким окладам. В таких условиях окрики, призывы и разъяснительная работа (хотя бы даже и от имени ЦК) являются не самыми эффективными инструментами решения этой проблемы.
Но что же тут можно еще сделать? Надо же как-то менять эту ситуацию, ведь без багажа знаний и опыта старых специалистов нам никак не обойтись. И нажать, пожалуй, надо не на идеологическую работу, а, скорее, поискать, или даже создать, точки реального пересечения интересов рабочих, администрации и спецов. Вот! Следует предпринять такие шаги, чтобы усилить деловую смычку спецов с рабочим и партийным активом на почве совместного решения практических вопросов, – такая совместная работа сближает лучше лозунгов и приказов. Для этого надо постараться, во-первых, привлечь каждого спеца к повышению квалификации нескольких молодых специалистов и техников. Во-вторых, образовать на предприятиях рабочие комитеты борьбы за качество и рационализацию производства с непременным вовлечением спецов в совместное с рабочими практическое решение данных вопросов. В-третьих, обязать (в том числе в партийном порядке) директоров наших предприятий повышать свою техническую грамотность, привлекая к этому специалистов, ибо устраиваемых сейчас для этого краткосрочных курсов недостаточно.
Кажется, все? Вроде больше ничего не придумывается… Так, а самый главный вопрос – каких специалистов, в каком количестве и в какие сроки готовить? Кто это будет решать? Не наобум же, как кривая вывезет! Значит… Значит, не обойтись без срочной проработки под эгидой Госплана хотя бы вчерне первых наметок среднесрочного (на пятилетие) плана развертывания социалистической реконструкции народного хозяйства СССР. И уж на этой основе можно рассчитывать, какие специалисты и в какие сроки будут нужны. Некоторая база для таких расчетов уже и сейчас есть – это план ГОЭЛРО. Да и соответствующие расчеты все равно предстоит сделать образованному четырнадцатого января у нас, в ВСНХ, Особому совещанию по восстановлению основного капитала. К этому еще надо добавить перспективные наметки других ведомств. Резюмирую: «Именно эти планы могут послужить основой пятилетней программы хозяйственного строительства СССР, за исходный пункт которой можно предварительно принять 1927/28 хозяйственный год и которая должна определить объем, сроки и набор специальностей, по которым будет развертываться подготовка кадров».
Конечно, все предлагаемые мною меры означают значительные дополнительные бюджетные ассигнования. Вот Сокольников взовьется! И не один Сокольников – все ведомства будут драться за свой кусок бюджетного пирога. Но в записке надо подчеркнуть, что я настаиваю на своих предложениях, ибо запаздывание с развертыванием подготовки кадров может обернуться через три-четыре года неисчислимыми экономическим потерями. А чтобы решения по подготовке кадров, даже если они будут одобрены на самом высоком уровне, не ушли потом в песок, надо их закрепить организационно. Для этого вписываю в документ последний пункт:

«Создать специальный общегосударственный орган (в рамках Наркомпроса или вне его), планирующий и контролирующий обеспечение народного хозяйства кадрами квалифицированных рабочих и специалистов всех уровней.
Зам. начальника ГЭУ ВСНХ В. В. Осецкий».

Опять иду в машбюро и загружаю пишбарышень работой. Ставя свою подпись на машинописных экземплярах, начинаю ощущать не слишком веселые предчувствия. На память почему-то полезли строки «Варшавянки» в переводе Глеба Кржижановского: «Вихри враждебные веют над нами…» Одна надежда – что Феликс Эдмундович, по общему моему впечатлению, будет склонен скорее дать этой бумаге ход, нежели положить ее под сукно. Да, надо и еще одного человека к делу подключить. Он хотя и не значится среди адресатов изготовленного мною документа, но не вполне в этом деле посторонний. Пост члена Политбюро тоже немало значит в данном вопросе (как и в любом другом). Так что, как и обещал, Льва Давидовича я тоже подпрягу к решению кадровой проблемы.
Понятно, что без «тяжелой артиллерии» моих предложений не протащить. Чует мое сердце, очень многие будут рьяно отстаивать сложившийся порядок вещей. Кто будет кричать о недопустимости раздувания бюджетных расходов, кто – о необходимости поиска новых форм для новой советской школы, а кто – с пеной у рта защищать «классовую линию» в образовании. Однако сейчас еще трудно представить, каковы случатся масштабы того «возмущения спокойствия», которое может вызвать эта записка.
Меня волновала и проблема подачи этой записки в обход своего непосредственного начальника. Манцев может и заосторожничать, спустить дело на тормозах, замотать согласованиями… Знаем уже, как это делается. После некоторых колебаний все же решил – Манцева надо поставить в известность еще до того, как записка будет передана Дзержинскому. Поэтому, записавшись у Аллилуева на прием на 27 января, за день до этого, в понедельник, захожу к Василию Никитовичу с текстом записки. Поздоровавшись, сразу беру быка за рога:
– Василий Никитович, вот этот документ, – протягиваю ему неизменную серую казенную папочку с вложенными машинописными листами, – считаю необходимым направить непосредственно Феликсу Эдмундовичу. Вопрос слишком серьезен и выходит далеко за рамки компетенции ГЭУ, поэтому нет иного пути, кроме как вынести его сразу на самый высокий уровень. Но считаю своим долгом, прежде чем передавать вопрос наверх, ознакомить со своими предложениями вас.
Манцев с некоторым подозрением смотрит на меня, потом углубляется в изучение текста. Закончив с этим, задает вопрос:
– Если уж вы решили подавать свой документ через мою голову, то зачем тогда принесли его мне?
– Потому что считаю неправильным действовать, не поставив вас в известность.
Василий Никитович вновь долго смотрит на меня, потом опять опускает глаза в документ. Пауза затягивается. Наконец он берет ручку из чернильного прибора на столе, что-то выводит внизу последней страницы, захлопывает папочку и протягивает ее мне. Беру ее несколько торопливо и потому неловко, листочки выскальзывают и летят на пол. Спешу нагнуться и собрать их. На последнем листе старательным, но несколько корявым почерком выведено: «Не возражаю против рассмотрения поднятых вопросов по существу». Дата – «26 января 1925 г.» – и подпись: «Манцев».
– Спасибо, Василий Никитович! – протягиваю ему руку и пожимаю ладонь своего начальника с неподдельным энтузиазмом. Он сделал даже больше, чем я ожидал!
– Раз уж вы берете на себя ответственность выходить с такими вопросами на самый верх, то почему я должен уклоняться или тем более препятствовать? – пожимает плечами Манцев. – Это был бы совсем не партийный подход к делу. Все-таки я еще не успел превратиться в закоренелого бюрократа, – улыбается он.
Да, с начальником мне повезло. Но вот что будет, когда разгорятся страсти вокруг ведомственных интересов и политических амбиций? Что они разгорятся – к гадалке не ходи. Оставалось, однако, неясным, кто именно из руководителей крупного калибра и с каких позиций будет громить или, наоборот, поддерживать мои тезисы о кадровой политике? Предсказать это с какой-либо приемлемой степенью точности пока не удавалось. Для анализа не хватало информации – ведь предложения по подготовке кадров означали вторжение в такую область, которая раньше меня никак не касалась, и, соответственно, в сплетении интересов вокруг нее я не ориентировался.
Впрочем, те знания, которые достались мне из прошлой жизни, позволяли надеяться, что уж Дзержинский-то меня поддержит – если и не по всем пунктам, то по большинству. Передав загодя через Павла Аллилуева свою записку о кадровой политике, могу рассчитывать, что разговор с ним будет уже предметным (если он успеет прочесть эти тезисы до назначенного мне времени приема).
Во вторник, точно в назначенное время, попадаю на прием к Председателю ВСНХ СССР. Поздоровавшись, он берет инициативу разговора в свои руки:
– Я успел бегло посмотреть вашу записку, Виктор Валентинович. По большинству пунктов у меня нет никаких возражений. Более того, многие ваши тезисы решительно готов отстаивать, поскольку и сам твержу об этом же самом не первый год. Однако предвижу большие сложности – кругом, всюду. Причем не столько даже на самом верху. Как раз через Политбюро и Совнарком, надеюсь, многое удастся протолкнуть. Но бюрократы на местах подымут вой, постараются всячески выхолостить и извратить самое важное, исподволь будут дискредитировать нашу политику. У нас сегодня каждый зам, и пом, и член в наркоматах – считай, своя линия. Да вот вы в этой бумаге указали, что решения ЦК о спецах, которые я сам и пробивал, упорно саботируют на местах… Вот чего опасаюсь.
– Понимаю, Феликс Эдмундович. Меня эта сторона дела также весьма и весьма беспокоит, – согласно киваю в ответ на его слова. – Тут видится только один выход: сформулировать наш (ага, наш – пусть и на чисто словесном уровне привыкает чувствовать себя участником этой затеи) проект на таком уровне конкретности, чтобы обойти принятые решения было весьма и весьма сложно. Да еще и подкрепить этот проект решительным идеологическим наступлением в печати. Выдать сразу серию статей в газетах и журналах от имени наиболее авторитетных сторонников предлагаемых решений.
– Это верно. Да тут у меня и нет сомнений – действительно, надо подготовить более конкретный проект решения, и буду выносить все это на Совнарком, – резюмирует Дзержинский. – А вот к вашей предыдущей записке по научно-технической политике хотел бы вернуться. Кстати, ваше письмецо к Пленуму ЦК по металлопромышленности оказалось нелишним. Как раз политические аргументы возымели действие, хотя от них и попахивало демагогией. Так или иначе, удалось в значительной мере отбить предложенное Сокольниковым сокращение ранее намеченных ассигнований… – Председатель ВСНХ замолчал на несколько секунд.
– Рад был оказаться полезным, – вставляю в паузу слова благодарности.
– Да, возвращаясь к вашей первой записке. Общий ее настрой мне кажется верным. Но вот по конкретным направлениям работы возникает – и еще возникнет впредь! – множество вопросов. И не только вопросов, но и раздоров. Да и специальный орган общесоюзного руководства научно-технической политикой… Вы же знаете, у нас сейчас есть определенный настрой против того, чтобы плодить лишние ведомства. – Чуть наклонив голову, Дзержинский пристально глядит мне в лицо.
– Вопросов и должно быть много, Феликс Эдмундович. Я ведь не технический гений и не ясновидящий. Могу только вчерне что-то набросать. Тут поле работы для авторитетных экспертов с практическим опытом и со специальными техническими знаниями. Пусть поправляют, уточняют, добавляют. Что же касается лишних ведомств… – тут уже я уставился в глаза Дзержинскому, – то ведь можно укомплектовать новое учреждение, перекинув туда понемножку штатные единицы уже существующих. И разместить его также в помещениях какого-нибудь из уже имеющихся ведомств. Хотя бы и нашего. Особенно если действительно будет решено развертывать новое ведомство на базе НТО ВСНХ.
– И поставить во главе Троцкого? – Голос Дзержинского зазвенел. – Поймите, Лев Давидович – энергичный организатор, – мой собеседник немного смягчил тон, – но тут нужен человек несколько иного таланта. Человек, хорошо разбирающийся в науке и технике.
– И что же, такого невозможно найти? Да вот хотя бы Глеб Максимилианович Кржижановский, – подсказываю вариант. – И Красин подошел бы, но его вряд ли можно сдернуть с работы в НКВТ.
– Все такие люди, к сожалению, уже загружены работой. Мало их у нас, грамотных технически, мало! – Феликс Эдмундович машинально потирает левую сторону груди.
– Сердце прихватило? – Только этого еще не хватало! А впрочем… Может, оно и к месту. – Лекарства какие-нибудь есть под рукой? – Мой собеседник еле заметно качает головой. – А что врачи-то говорят? Сделать что-нибудь можно?
Дзержинский слабо машет правой рукой, потом тихим голосом, стараясь глубоко не дышать, с трудом выдавливает:
– Что они скажут… Не волноваться, не перегружать себя работой… Больше гулять на свежем воздухе… Капли какие-то прописали… Толку с тех капель!
– А нитроглицерин? – торопливо интересуюсь у него.
– Нитроглицерин? – с недоумением повторяет он. – Взрывчатка? При чем тут это?
– Что же у вас за доктора?! – восклицаю в сердцах. – Уже полвека для купирования приступов стенокардии успешно применяется спиртовой раствор нитроглицерина. А с восемьдесят второго года американской фирмой Parke Davis&amp;Co производится очень удобный препарат нитроглицерина в твердой форме, по одной сотой грана в шоколаде. Вот, попробуйте, – протягиваю ему коробочку, из которой извлекается на свет божий флакончик с коричневыми драже. – Можно проглотить, но лучше положить на язык и ждать, пока рассосется. Быстрее подействует.
Дзержинский неуверенным движением берет драже, которое лежит на моей ладони, кладет в рот и осторожно откидывается на спинку своего рабочего полукресла. Через некоторое время дыхание его становится более глубоким, складки морщин между бровями расправляются. Меняется и взгляд – он становится жестким, сосредоточенным.
– Вы ведь сами сердцем не страдаете? – небрежно бросает он, но мне явственно чувствуется, что это голос председателя коллегии уже не ВСНХ, а ОГПУ.
– Нет, с сердцем у меня пока все в порядке.
– Значит, лекарство вы взяли с собой нарочно? – Голос уже настойчив, небрежность из него улетучилась.
– Разумеется! – Ты думаешь, я буду отпираться? Ничего подобного.
– Зачем это вам? – Голос стал еще жестче.
Пока не началась игра в «вопросы здесь задаю я!», попробую перехватить инициативу:
– Представьте себе, Феликс Эдмундович, что при очередном сердечном приступе доктора ничего не смогли сделать. Ведь вы, наверное, считаетесь с вероятностью и такого исхода? – делаю свой заход издалека. – Кто тогда будет вашим наиболее вероятным преемником на посту председателя ОГПУ?
– Скорее всего, поставят Вячеслава Рудольфовича…
– Менжинский уже сейчас довольно серьезно болен, а через два-три года на деле уже не будет способен руководить таким ведомством. И у кого тогда окажутся в руках реальные рычаги руководства? Мне, признаюсь честно, очень не хотелось бы, чтобы этим человеком стал Ягода. – В данном случае надо играть открыто. Полагаю, в такой мотив Дзержинский поверит.
– Боитесь, что Ягода затаил на вас злобу из-за конфликта в Берлине? – Гляди-ка, все он помнит. И в объяснения пускаться не надо.
– Ягода – весьма исполнительный сотрудник, способный администратор, человек с деловой хваткой, неплохой хозяйственник, – перечисляю положительные качества Генриха Григорьевича. – Человека с таким набором достоинств на пушечный выстрел нельзя подпускать к карающему мечу революции. Он неизбежно превратит ОГПУ в механизм послушного исполнения воли начальства – в такой же, каким сейчас является сам. Не спорю, такие люди полезны. Но не в деле руководства борьбой с политическими врагами Советской власти. Ибо он не будет различать между врагами Советской власти и врагами своего начальника.
Дзержинский выслушал мой монолог не прерывая, затем произнес:
– Вы напрасно наговариваете на Генриха Григорьевича. Он проверен нами на деле и доказал свою преданность нашей партии.
– Думаю, да. Ровно в той же степени, что и его протеже Александр Яковлевич Лурье, которого вы сами вычистили из РКП. Только Ягода значительно умнее и изворотливее. – Не помешает немножко раззадорить председателя ОГПУ.
– Откуда в вас столько злобы и предубеждения? – воскликнул Феликс Эдмундович.
– Проведите сами проверку контактов Ягоды с Лурье и обратите внимание на недавние дела последнего. Надеюсь, в ваших силах сделать это не со слов Ягоды? – нажимаю на вторую половину фразы. – Рад буду ошибиться и убедиться в беспочвенности своих подозрений. – Ох, боюсь только, что проверять тебе ничего особенно и не нужно. Многое ты и так знаешь. Но от покровительства Ягоде не отказываешься. Однако… Может быть, что еще всплывет, о чем я не знаю? Лишняя гирька на весы не помешает.
– Странный вы человек, Виктор Валентинович, – вдруг произносит Дзержинский. – С одной стороны, дельные предложения, и смотрите вы далеко вперед. Кстати, помнится, ведь это с вашей подачи в ИНО создается аналитический отдел? И заняться научно-технической разведкой тоже вы предложили?
В ответ молча киваю.
– А с другой – ригоризм какой-то странный, да еще и беспочвенный, – продолжает Феликс Эдмундович. – И чего вы так на Ягоду взъелись?
– Взъелся? – резко переспрашиваю я. – Кажется, я ничего против него не предпринимал. Лишь высказал свое мнение. А вот снятие меня с поста замнаркома внешней торговли – это его рук дело. Да, да – в данном случае мне известно точно, – отвечаю на невысказанное сомнение Дзержинского, обозначившееся на его лице. – Он не постеснялся лично обработать в нужном духе нескольких членов коллегии, особенно тех, на кого есть компрометирующие материалы.
– Даже так? – по-прежнему недоверчиво реагирует мой собеседник.
– Да бог с ним, с Ягодой! – вырывается у меня восклицание. – Неужто мне тут, в ВСНХ, заняться больше нечем, как ему кости перемывать? Нужна нам более детальная проработка вопросов о научно-технической политике и о подготовке кадров?
– Безусловно! – тут же откликается Дзержинский.
– Тогда по первому вопросу, вероятно, следует обратиться в НТО и проработать предложения с техническими специалистами?
– Так и сделайте. А вот с кадрами сначала надо получить принципиальную политическую санкцию и постараться, чтобы конкретная проработка решений не уплыла из наших рук. Тут уже мне надо будет постараться.
– Кстати, а какие капли вам доктора прописали, не припомните? – спохватываюсь в последний момент.
Феликс Эдмундович чуть морщится:
– Трава какая-то… – тянет он. – Валериана… еще боярышник… и, кажется, еще что-то.
– Наперстянка? – тут же задаю вопрос.
– Да… Вроде наперстянка, – отвечает Дзержинский.
– Пожалуйста, не пренебрегайте этими каплями! – говорю ему как можно настойчивее. – Чудес они не сделают, но при регулярном приеме ваша грудная жаба, надеюсь, станет вести себя поспокойнее.
Вот на этой ноте мы с Феликсом Эдмундовичем и распрощались.

Глава 9
Подгонишь ли жизнь под стандарт?

Кажется, мне придется надолго погрязнуть в бюрократической писанине. Обещал же подготовить записку по стандартизации! Еще на совещании по качеству вызвался. Обещал – делай. А тут еще Манцев торопит разобраться с положением дел в Военпроме. Значит, буду разбираться. Но только… Не заслонит ли меня это писание бумажек от живых людей? Если свести все только к «бумажному обстрелу» руководящих товарищей, то результативность такой стрельбы, боюсь, будет невысокой.
Да, не повезло России нэповской с попаданцем – нет у меня ни коммуникабельности, ни выраженных лидерских качеств. Что же делать-то? Остается искать таких лидеров, которые способны воспринять мои идеи, и организаторскую работу взвалить на них. Так, как я поступил с Шацкиным. А кстати, как у него идут дела?
Поскольку застать Лазаря в ЦК РКСМ было практически безнадежным делом, а домашнего телефона у него (как, впрочем, и у меня) не было, снимаю трубку с намерением позвонить в ГУВП Лиде и попросить ее, если только объявится Шацкин, сразу связать его со мной. И только когда поднес трубку к уху, сообразил: сколько времени я уже не виделся и не разговаривал с Лидой? Почитай, уже дней пять, если не целую неделю. А теперь, когда все-таки собрался поговорить с ней, делаю это исключительно по деловому поводу. Скотина ты все-таки, братец!
Задержав дыхание, затем шумно выдохнув, соединяюсь с секретной частью ГУВП и прошу к телефону инструктора Лагутину:
– Лида, здравствуй!
– Здравствуй, – отвечает она без неприязни в голосе, услышать которую я очень опасался, но и без особого восторга.
– Наконец-то смог выкроить минутку и услышать твой голос! Сам не ожидал – дела накрыли с головой. Я тут, по своей неистребимой привычке, кашу заварил, да не одну, надавал обещаний – и теперь сижу, отписываюсь, зарывшись в бумаги.
– Я уж думала, ты совсем про меня забыл, – не столько с упреком, сколько немного кокетливо произнесла Лида. Слава богу, может быть, еще не все так плохо!
– Не могу больше, сил моих нет, хочу тебя видеть!
– Где? – просто спросила она.
– А давай, как обычно, в тире «Динамо».
– Я смогу к девятнадцати ноль-ноль. Может быть, и раньше успею, но не уверена.
– Договорились! До встречи!
Уф, аж в жар бросило, и уши горят. Нельзя так увлекаться делами, забывая обо всем и обо всех на свете. Однако же и дела требуют своего. Устраиваюсь за столом поудобнее и начинаю ваять очередной документ. Конечно, сочиняется он не путем высасывания из пальца: удалось раздобыть и изучить кое-какую документацию по уже ведущимся в СССР работам в области стандартизации. И разумеется, припомнить кое-что из того, что делалось в СССР позднее. Итак:

«Председателю ВСНХ СССР Ф. Э. Дзержинскому
Копия – Председателю Госплана при СТО СССР
А. Д. Цюрупе
Копия – Президенту Главной палаты
мер и весов, Председателю Комитета
эталонов и стандартов при Главной
палате мер и весов Д. П. Коновалову
Копия – Начальнику ГЭУ ВСНХ СССР
В. Н. Манцеву
Копия – Председателю Особого совещания
по качеству продукции при ВСНХ СССР
Л. Д. Троцкому

Памятная записка
К проекту постановления СНК СССР
«О развитии стандартизации в СССР»
Нет необходимости доказывать чрезвычайную важность развертывания работ по стандартизации, которая позволяет поднять качество продукции, поставить на строгую основу рационализацию производства. В деле стандартизации сделаны первые практические шаги. Бюро промышленной стандартизации ВСНХ СССР, организованное 19 марта 1924 г., уже развернуло работу 120 отраслевых рабочих комиссий по выработке общепромышленных стандартов. Для руководства этой работой на общесоюзном уровне при Главной палате мер и весов в 1923 г. создан Комитет эталонов и стандартов.
Однако постановка дела стандартизации сильно отстает от насущных потребностей народного хозяйства. Хотя стандартизация производства как нельзя более соответствует природе советского планового хозяйства, позволяющего развернуть работы по стандартизации по общему замыслу в общегосударственном масштабе, как раз общегосударственный уровень руководства этой работой является наиболее слабым. Между тем на общегосударственном уровне необходимо решить целый комплекс сложнейших задач, без которых невозможно продвинуть дело стандартизации так, чтобы она в обозримые сроки охватила все производственные процессы и производимые продукты. Даже в капиталистических странах (США, Германия, Франция, Бельгия, Голландия, Швейцария и т. д.) созданы и действуют национальные органы по стандартизации. Комитет же при палате мер и весов явно не обладает таким авторитетом, чтобы взять на себя твердое руководство решением указанных задач».

Дальше в записке надо конкретизировать те вопросы, которые в срочнейшем порядке придется решать в ближайшем будущем, – именно масштаб предстоящих задач и должен доказать необходимость специального общегосударственного органа руководства стандартизацией. И на первое место, полагаю, нужно поставить разработку долгосрочного плана работ по стандартизации. Потом, ведь сейчас, как следует из прочитанных мною документов, у нас вообще нет такой категории, как обязательный государственный общесоюзный стандарт. Такую категорию следует немедленно ввести и закрепить на законодательном уровне, с установлением строгой ответственности (вплоть до уголовной) за несоблюдение утвержденных стандартов. И вообще нужна отсутствующая сейчас строгая система стандартов. Так, с введением самих стандартов понятно, а вот чем должно заниматься это общесоюзное ведомство?
Понятно, что первым делом оно должно заниматься разработкой и реализацией того плана работ по стандартизации, с которого я начал. Значит, за этим государственным органом закрепляем управление работой по стандартизации во всех имеющихся ведомствах, а также согласование между собой ведомственных стандартов, утверждение и опубликование стандартов.
Только сейчас мне пришло в голову, что невозможно вести работу по стандартизации, не устранив той путаницы в метрологии, которая сохраняется до сих пор. Хотя еще в восемнадцатом году было принято решение о переходе на метрическую систему, на производстве по-прежнему царит разнобой, и наряду с метрами, сантиметрами и миллиметрами в ходу дюймы и линии. А граммы и килограммы соседствуют с фунтами, гранами и прочей стариной. Значит, надо предусмотреть присоединение СССР к Международной метрической конвенции, проведение соответствующих работ внутри СССР, не забывая о тех выгодах, которые можно извлечь из международной торговли на основе соблюдения метрических стандартов.
Раз мы собираемся последовательно, на практике, провести переход на метрическую систему, встает вопрос о материальном обеспечении такого перехода. Поэтому в качестве первоочередных работ по стандартизации в записке надо указать на стандартизацию контрольно-измерительных приборов и мерительного инструмента. Вспоминай, вспоминай, что там еще надо стандартизировать в первую очередь? Наверное, те технические элементы, которые имеют общепроизводственное применение. Как они там называются? А, вот: нужно провести стандартизацию допусков и посадочных мест, резьб, калибров, а также стандартизацию общепромышленных изделий – метизов, проката, крепежа, труб и т. п. Точно так же должны быть стандартизированы электротехнические изделия и характеристики электрических систем.
Да, чуть не упустил из виду: срочно необходима стандартизация сельскохозяйственной продукции, поскольку в этой области больше всего процветает неразбериха и недопустимое кустарничество.
Так, надо добавить еще один момент, которому в моей истории долго не придавали должного значения: стандартизация продукции обязательно должна сопровождаться стандартизацией технологических процессов с выработкой обязательных технологических регламентов и установлением обязательных стандартов описания и документирования технологических процессов.
Тут мне в голову пришло, что советская система хозяйствования имеет свои особенности, которых нельзя не учитывать при проведении работ по стандартизации. Это значит, что требуется наведение порядка в плановой работе и распространение стандартизации на эту важнейшую сферу хозяйственного руководства, что предполагает создание стандартных регламентов плановой работы. Да и вообще, как составную часть общей рационализации народного хозяйства одновременно со стандартизацией производства необходимо проводить и стандартизацию хозяйственного управления на всех уровнях, что даст НК РКИ необходимые ориентиры для работы по улучшению управления.
Немного подумав, добавляю в записку указание на то, что при нашей технической отсталости нельзя допустить, чтобы стандарты превращались в средство консервации этой технической отсталости. Поэтому надо разрабатывать стандарты с ограниченным сроком действия и с перспективными требованиями, которые должны переводиться в категорию обязательных по прошествии указанного срока.
В заключение из-под моего пера побежали строчки:

«Сказанное выше подтверждает заявленную необходимость формирования полномочного государственного органа руководства стандартизацией в качестве Комитета при Совете Труда и Обороны СССР. Руководителем такого органа необходимо назначить высокоавторитетного партийца, способного на деле добиваться проведения в жизнь принятых решений. Представляется, что в качестве одной из возможных кандидатур председателя этого Комитета можно назвать наркома РКИ тов. Куйбышева. Исходя из задач Комитета, в качестве заместителей председателя или членов коллегии было бы желательно видеть Г. М. Кржижановского, А. К. Гастева, Ф. В. Ленгника.
Зам. начальника ГЭУ ВСНХ В. В. Осецкий».

Кандидатура Куйбышева была вполне подходящей по деловым качествам, но устраивала меня и по другим соображениям. Куйбышев – друг Феликса Эдмундовича, и Дзержинский никак не будет против его назначения, если, конечно, сам Валериан Владимирович по каким-то соображениям резко не упрется. Но не должен был бы – ведь в известной мне реальности в сентябре двадцать пятого года его, собственно, на это место и назначили. Если это случится несколько раньше, да притом и полномочия у нового комитета будут пошире, вряд стоит ожидать реакции отторжения.
Очередная бумага отправилась в машбюро на перепечатку, а потом – по предназначенному ей пути в приемную председателя ВСНХ. Рабочий день уже клонился к концу, и пора было собираться в тир.
Лида встретила меня у входа точно в оговоренное время, подойдя к дверям динамовского тира уже в поле моего зрения. Слегка приобняв ее за плечи, я потерся щекой об ее висок, замерев на мгновение. Жаль, но тут не самое подходящее место для подобных нежностей, да и пронизывающий январский ветер, секущий лицо летящим снегом – стоит лишь неосторожно повернуться ему навстречу, – дает о себе знать. Пришлось прерваться, едва начав.
Тир встретил нас привычными гулкими выстрелами наганов, кисловатым привкусом сгоревшего пороха в воздухе и вьющимся сизым дымком. Сегодня мы, дождавшись паузы, когда одни стрелки уже закончили, а другие еще не приступили к своим упражнениям, расстреляли по горсточке холостых (быстро перемещаясь по тиру), которые раздобыла Лида, да исполнили серию из трех выстрелов боевыми. Приходилось экономить: берлинский запас подходил к концу, а Дед (принадлежность которого к конторе Артузова уже практически не вызывала сомнений) с его обещанными патронами пока так и не объявился.
Кутаясь в свое новое пальтецо, которое гораздо лучше прежнего спасало от мороза, Лида вышла вместе со мной на улицу. Быстрым шагом мы вышли на бульвары и по ним направились к Страстной площади. Ветер к ночи почти замер, и снег уже почти не падал, опускаясь сверху отдельными редкими снежинками. Лишь время от времени начинала виться поземка, заставляя снежинки искриться в слабом свете уличных фонарей, но быстро стихала. Свежий снег скрипел под ногами, выводя завораживающую мелодию в такт ритму наших шагов. Прохожие были довольно редки, и можно было считать, что на бульварах мы одни. Не хотелось разрушать очарование этого зимнего вечера словами: нам и так хорошо молчалось вдвоем…
Само собой, я не расстался с Лидой у памятника Пушкину, как бывало когда-то. Мы поднялись к ней в квартиру, и Лида, едва раздевшись в прихожей, бросилась разводить примус, чтобы согреть чай. Отца ее, как обычно, дома еще не было – работа в Исполкоме Коминтерна частенько задерживала Михаила Евграфовича допоздна.
Мы поболтали с Лидой немного о работе – я вкратце рассказал ей о документах, которые запустил наверх, и теперь ожидаю реакции, она же поведала мне о своей службе в секретной части Военпрома.
– Расхлябанность страшная! – жаловалась девушка. – Большинство не имеет никакого понятия об элементарном делопроизводстве. Бумаги пишут как попало, хранят как попало. Про регистрацию и не говорю – инструкции как будто не для них писаны. О каком уж тут режиме секретности можно говорить?! – Она досадливо махнула рукой.
Как недавняя студентка, Лида заинтересовалась запиской о подготовке кадров и попросила рассказать поподробнее. Моя идея о смягчении классового подхода к подбору контингента обучающихся и об ужесточении проверки знаний при приеме в вузы была встречена ею в штыки.
– Ты что, совсем умом тронулся?! – возмущалась она. – Белоподкладочников хочешь в наши вузы натащить, а рабочую и крестьянскую молодежь – побоку? – прорезалось у Лиды старорежимное словечко времен ее гимназической молодости, означавшее студенчество из зажиточной среды. – Так у тебя в специалисты одни контрики пролезать будут! Их и без того среди спецов немерено!
Да-а, надо срочно ставить на место съехавшие набекрень мозги.
– Не припомнишь ли, дорогая, что говорил любимый тобой Бухарин на Шестом съезде РКСМ летом прошлого года? Если забыла, так я напомню: «В высших учебных заведениях наши комсомольцы часто назначают профессоров, вычищают студентов, а посмотришь на успеваемость – восемьдесят процентов неуспевающих. Самодеятельности много, а действительных знаний ни на грош». Это милейший Николай Иванович еще мягко сказал! У нас не учеба получается, а самообман и обман государства! Вместо спецов выпускаем заносчивых недоучек! И при таком положении ты против ужесточения контроля знаний?! Хочешь, чтобы Советский Союз не имел нормально подготовленных молодых специалистов – так и скажи, а не прикрывайся классовым подходом!
– Ну знаешь, – взвилась Лида. – Ты еще меня в классовые враги запиши!
– А зачем? – отзываюсь на ее выкрик. – Зачем мне тебя куда-то записывать? Ты сама себя туда определила. Глотку драть насчет классовой чистоты студентов легко, а как ты грамотных спецов из них сделаешь? Я ведь не гнать из вузов рабочую молодежь предлагаю, а тщательно отбирать из них самых подготовленных, да еще и довузовскую подготовку на рабфаках усилить. Но вот что можешь предложить ты, кроме взгляда исподлобья да надутых губ?
Лида с полминуты сидела, не произнося ни слова и не глядя на меня, затем все же прервала молчание.
– Надо подумать, – протянула моя отчаянная спорщица, переходя на более спокойный тон.
– Это правильно, – говорю столь же спокойным тоном. – Подумать всегда полезно.
Новая пауза начала затягиваться, и мне это решительно переставало нравиться. Надо было как-то разруливать ситуацию.
– Знаешь, Лида, – оборачиваюсь к ней и придвигаюсь поближе, – а надутые губы идут тебе не меньше, чем улыбающиеся!
У нее вырывается непроизвольный смешок… И что там дальше происходило с этими надутыми губами, это вас уже не касается. Вскоре мы просто молча сидели рядом, прижавшись щека к щеке и впитывая тепло друг друга.
Уже когда мы сидели втроем с вернувшимся с работы Михаилом Евграфовичем и пили чай, вспомнилось наконец и о той проблеме, которую хотелось решить утром.
– Никак не могу связаться с Лазарем Шацкиным, – пожаловался я за разговором. – В ЦК РКСМ по телефону его вечно не застать, а ловить лично на занятиях в Комакадемии никакой возможности нет. Со службы совсем не вырваться!
– Ладно, – промолвила Лида, – если он, паче чаяния, объявится, попрошу, чтобы сам тебе телефонировал.
Вскоре, тепло попрощавшись с уютной и гостеприимной квартирой и еще раз обняв на прощание ее молодую хозяйку, я ушел в морозную ночь. Дома обнаружил, что Евгения Игнатьевна, вопреки обыкновению, еще не легла спать, а гоняет чаи на кухне.
– Что так поздно вечеряете? – интересуюсь с порога.
– Вот решила давеча съездить к сестре двоюродной в Павловскую Слободу, так и поехала с утра пораньше, а с дороги-то умаялась, – стала объяснять старушка, – особенно на обратном пути. К вечеру совсем уж сил нету. Оттого и захотелось чайком-то взбодриться.
Да, по нынешним временам – не ближний конец, особенно для пожилого человека. Тем более что от станции Нахабино до Павловской Слободы надо либо пешком топать, либо подводу попутную искать.
– Хорошо, добрые люди подсказали, – продолжала вдова часовых дел мастера, – что нынче от нас на Виндавский вокзал и обратно проще всего автобусом добираться. Оно и дешевле выходит, чем на трамвае-то.
– Где ж тут у нас автобус ходит? – Это и для меня новость. – Не замечал вроде.
– Не то чтобы у нас, – поясняет Игнатьевна, – а тут, неподалеку. Пустили автобус, новый, большущий такой, аж от Девичьего Поля прямо до Виндавского вокзала. Так он мимо нашего дома, считай, в десяти минутах ходьбы остановку имеет.
А-а, так это, наверное, вторая партия «лейландов» из Британии прибыла. Ясно.
Следующий рабочий день начался с того, что мне позвонили из редакции «Социалистического хозяйства» и сообщили, что первый номер журнала за двадцать пятый год уже вышел из печати. Не постеснявшись сгонять за журналом курьера, вскоре получил возможность взять в руки толстый том в обложке из серовато-желтой невзрачной бумаги. Когда-то, в прежней жизни, и этот номер, и множество ему подобных успели побывать у меня в руках. Но этот отличался не только более светлой, еще не успевшей стать ломкой, бумагой и свежей типографской краской. Тот номер, что был известен мне, отличался от находящегося у меня сейчас на столе и по содержанию. Оно и понятно: как человек, родившийся в пятидесятые годы XX века, мог бы опубликоваться в журнале, изданном в одна тысяча девятьсот двадцать пятом году? Но вот, случилось же…

Хотя Иосиф Виссарионович по-прежнему был с головой погружен в решение вопросов, касающихся прежде всего народного хозяйства СССР (да и других проблем хватало – от развития противоэпидемической службы до конфликтов между писательскими организациями), он внимательно следил за политической обстановкой. Разумеется, неотложные проблемы частенько заслоняли собой все остальное. Чего стоила одна только засуха в Поволжье! Хотя самые острые месяцы миновали, удалось избежать и голода, и массовой распродажи скота, но оставались еще заботы по подготовке весеннего сева. Приходилось самым жестким образом контролировать и завоз семенного зерна в пострадавшие районы, и распределение семенных ссуд, да изыскивать бог знает где дополнительные корма для рабочих лошадей, чтобы они могли весной выйти в поле, не падая от бескормицы. Не уследишь – и местные товарищи начнут все делать через пень-колоду или вовсе провалят дело. Вон, как это было в Балашовском уезде: пришлось нажать на Саратовский губком, чтобы они там крепко подтянули гайку. Глотку драть на митингах, да сыпать правильными лозунгами, да клясться в верности линии партии – это они все научились. До дел же у них руки не доходят! Надо от таких пустобрехов избавляться, иначе заболтают они все…
А тут еще и конфликт Дзержинского с Сокольниковым из-за финансирования металлопромышленности. Сокольников, конечно, по-своему прав: лишних денег в бюджете нет, а запускать печатный станок – значит похерить всю денежную реформу, подорвать устойчивость рубля и скатиться к тяжелейшим временам военного коммунизма, когда рубль обзавелся длинной цепочкой нулей. Но ведь и Дзержинский прав – не восстановив металлопромышленности, нельзя и думать об индустриализации, вообще о каких-либо планах социалистической реконструкции народного хозяйства.
Тем не менее, несмотря на все эти заботы, Сталин не упускал из виду малейшего шевеления своих политических противников. Зиновьев, похоже, притих – больше не лезет в открытую полемику насчет построения социализма в одной стране. Почему? Отступил, убедившись, что его позиция явно не собирает поддержки большинства? Или же затаился накануне XIV партконференции, потихоньку зондируя почву, собирая сторонников, чтобы выступить затем, уже имея солидную фракцию за спиной?
Но пока – получил по носу и молчит. Однако это еще не означает спокойствия. Бурные дебаты начались вокруг идеек Преображенского насчет «закона первоначального социалистического накопления». Зря, зря Евгений Александрович вылез с этим «законом». С одной стороны, конечно, он стоит на платформе строительства социализма и, значит, объективно идет против Зиновьева. С другой стороны, его призывы к нажиму на крестьянство совершенно несвоевременны. Если бы партия приняла его «закон» в качестве официально одобренной идеологии, это связало бы нас по рукам и по ногам в крестьянском вопросе, сделав партию заложницей открыто провозглашаемой политики строительства социализма за счет крестьян. Кроме того, Преображенский близок к Троцкому, и хотя тот пока осторожничает, неизвестно, во что все это выльется в дальнейшем.
Позиция Бухарина политически гораздо более выигрышна. Кроме того, Бухарин – союзник, хотя и не слишком надежный, в борьбе против Троцкого и Зиновьева. В его руках фактически главная партийная пресса – «Правда» и «Большевик». Видимо, надо будет обозначить свою позицию, осторожно, но достаточно внятно выступив против подрыва союза рабочих и крестьян.
И вот сегодня секретарь положил на стол Сталину номер журнала «Социалистическое хозяйство» с краткой записочкой: «Есть критика и Преображенского, и Бухарина». Интересно. К концу дня, когда очередные дела были в основном проделаны, председатель Совнаркома стал просматривать статью в журнале, страницы которой были заложены секретарской записочкой:
«Товарищ Преображенский ставит перед собой проблему – где взять источники накопления для индустриализации, если приток капитала из-за рубежа нам в больших масштабах не грозит, колоний мы не имеем, а собственные внутрипромышленные накопления весьма ограничены узкими масштабами самой промышленности? Он видит только один ответ – взять дань с крестьянства.
Такой ответ сразу же вызывает естественное возражение – а что тогда будет с рабоче-крестьянским союзом, на котором держится СССР? И как развиваться промышленности, если мы своими руками будем сужать для нее крестьянский рынок, составляющий сейчас наибольшую часть нашего рынка сбыта вообще? Поэтому понятен пыл товарища Бухарина, с которым он бросается возражать Преображенскому. Николай Иванович полагает, что Советская власть, ведя неустанную работу по поддержке крестьянского хозяйства, по его втягиванию в кооперацию, по оказанию ему агрономической и зоотехнической помощи, через льготное снабжение сельхозтехникой, может поднять его производительность и укрепить влияние обобществленных форм хозяйства. Это даст нам возможность использовать крестьянские накопления для индустриализации, против необходимости чего Бухарин вовсе не возражает, – но не на основе ограбления крестьян («внутренняя колония», по Преображенскому), а на основе роста крестьянской производительности. Мы сможем тем самым увеличить снабжение растущего, вместе с ростом промышленности, городского населения, накопить определенные экспортные ресурсы для закупки новейшей техники за рубежом, и там, глядишь, уже при жизни следующего поколения, лет эдак через 30–40, мы станем страной с передовым кооперированным сельским хозяйством и мощной промышленностью, самостоятельно обеспечивающей наше хозяйство машинами и оборудованием».
Прочитав этот кусок, Сталин усмехнулся в усы. Ясно же, что этот шельмец, автор статьи, расписывает позицию Бухарина в таких розовых красках явно для того, чтобы тут же влить в эту бочку меда свою ложку дегтя. Ну-ка, интересно, как он подковырнет этого партийного всезнайку? И Иосиф Виссарионович вновь углубился в чтение:
«Я с энтузиазмом поставил бы крест на писаниях товарища Преображенского и обеими руками проголосовал бы за программу Николая Ивановича Бухарина, если бы последний нашел способ, как заставить растущую сельскую и городскую буржуазию возлюбить социалистическое строительство, а ведущие империалистические державы – наперебой начать нас снабжать новейшей техникой и отбросить любые нехорошие замыслы насчет Страны Советов. Слов нет, программа Бухарина есть программа самого гладкого и наименее конфликтного движения к социализму, которая могла бы позволить избежать значительных хозяйственных потерь. Могла бы… Вот только нет у нас тех 30–40 лет, которые требуются для реального воплощения этой программы в жизнь. Нам и двадцати лет не дадут!»
Сталин покачал головой. Автор прав. Не дадут, сволочи! И как тут выкрутиться? Неужели автор знает ответ? И он опять забегал глазами по строчкам:
«Сейчас, когда наиболее мощные капиталистические страны начинают оправляться от последствий мировой войны, когда они сумели подачками и кровавым террором сбить в своих странах революционную волну, начавшуюся в 1917 году, они вступают в полосу восстановительного роста, дающую начало нового цикла экономического подъема. Но этот подъем где-то к рубежу 20-х и 30-х годов неизбежно закончится новым разрушительным циклическим кризисом – такова экономическая природа капитализма. А результатом этого кризиса станет резкое обострение военной опасности для СССР. Почему?
Тому есть две причины. Во-первых, кризис неизбежно вызовет обострение классовой борьбы во всех капиталистических государствах. Поскольку же Советский Союз поддерживает революционное движение, да к тому же неизбежно будет демонстрировать успехи в своем экономическом развитии и в улучшении положения рабочих и крестьян, империалистические державы вполне могут решиться на военные авантюры против страны победившего пролетариата. И это будет не мелкое науськивание стран-лимитрофов за «санитарным кордоном». Нет, может сложиться угроза образования военной коалиции крупнейших империалистов против СССР.
Во-вторых, капиталистические страны столь же неизбежно станут искать выход из охватившего их кризиса на пути передела сфер империалистического господства. Их правящие круги попытаются осуществить военный передел источников сырья и рынков сбыта, развязав, пожалуй, еще и новую мировую войну, как предвидел товарищ Ленин. В этой войне территория СССР неизбежно станет объектом их империалистических притязаний. Даже если представить, что одна из вовлеченных в схватку сторон решится использовать СССР как своего временного союзника, то конечно же с расчетом максимально ослабить его, а затем продиктовать свою политическую волю, направленную на демонтаж завоеваний революции».
Иосифу Сталину совсем не свойственна была трусость. Но тут он, помимо своей воли, ощутил противный холодок внутри. Неужели эти выкладки, столь логично изложенные, верны? Тогда… Тогда у нас может не быть и десяти лет в запасе! Но все-таки: автор пугает, а предложить у него есть что? Или только крики «караул!», и больше ничего за душой? Посмотрим:
«Итак, можно с большой долей вероятности ожидать, что к середине 30-х годов в мире резко возрастет военная опасность. Поэтому уже к этому моменту Советскому Союзу надо иметь свою собственную мощную промышленность, обеспечивающую обороноспособность нашей страны, ее защиту от любых неожиданностей. Именно поэтому мы, к сожалению, не можем ждать осуществления прекрасной во всех прочих отношениях программы товарища Бухарина.
Но как же быть с программой товарища Преображенского? Неужели он прав и у нас нет другого выхода, кроме как ограбить крестьянство во имя выживания революции, рискуя развязать нешуточный конфликт внутри страны? Надо ясно отдавать себе отчет: опасность такого исхода может стать печальной и неизбежной реальностью, если мы сейчас промедлим хотя бы на год. 
Уже сейчас, немедля нам надо выработать программу развертывания крестьянских производственных кооперативов (коммун, сельхозартелей, ТОЗов и т. д.) и совхозов – поначалу в строго ограниченных масштабах и только там, где их преимущества могут быть подкреплены кадрами и материальными ресурсами и реализованы очевидным образом.
Нам нужны не просто эффективные кооперативы и совхозы – а такие, которые могут оказать прямое и значительное влияние на подъем производительности окрестных крестьянских хозяйств. То есть семеноводческие и племенные кооперативы и совхозы должны дать крестьянину элитные семена, элитный молодняк скота на доращивание, размножение и последующую продажу. Создание сети машинно-тракторных станций вкупе с агротехническими и зоотехническими пунктами обеспечит крестьян услугами машинной техники, агрономическим и ветеринарным обслуживанием. Само собой, совхозам и производственным кооперативам крестьян такие услуги должны предоставляться в первую очередь и по льготным ценам.
Никакого даже намека не должно быть на обобществление той части крестьянских хозяйств, где мы не можем развернуть преимуществ машинной техники в крупных масштабах. Поэтому садоводство, огородничество, выращивание мелкого скота и птицы по преимуществу остается на ближайшие 10–15 лет на крестьянском подворье. Сведение крестьянских буренок в кооперативное стадо не даст само по себе подъема производительности. Только там, где мы можем создавать хорошие механизированные фермы, возможно обобществление скота, но постепенное, ни в коем случае не за счет «бескоровности» членов крестьянских коллективных хозяйств. То же самое касается птицеферм, больших садов с механизированной обработкой посадок и уборкой урожая и т. д.
Госхозы и кооперативы должны превратиться в массовые кузницы кадров для будущего обобществленного сельского хозяйства. На базе лучших из них уже сейчас надо создавать сельхозвтузы и училища, ибо через несколько лет, когда наша промышленность сможет развернуться и начать широкомасштабное снабжение села техникой, нам потребуются – и потребуются немедленно! – десятки тысяч специалистов и сотни тысяч квалифицированных рабочих – водителей, трактористов, механиков, электриков и т. д.
Нужно вернуться, хотя бы частично (ориентируясь примерно на 50 % от плана заготовок) к натуральному налогу в форме оплачиваемой по рыночной цене, но обязательной поставки, чтобы в руках государства имелся некоторый гарантированный зерновой фонд, не зависящий от капризов конъюнктуры зернового рынка. Такие натуральные поставки можно в плановом порядке распространять и на обобществленный сектор».
Нет, не оказалось волшебного эликсира в кармане у этого автора, покачал головой Сталин. Как, кстати, его фамилия? Осецкий? Где-то слышал эту фамилию, но… нет, не припомню. Впрочем… Не тот ли это меньшевик, что мутил воду в каком-то торгпредстве? А хоть бы и так – нечто дельное в его писаниях есть. Действительно, кое-какой соломки загодя подстелить не помешает. Только где деньги на все это взять да знающих и верных людей? Полистаем дальше:
«Разумеется, все эти меры не обойдутся без определенного экономического нажима на зажиточную часть деревни. Однако ни в коем случае нельзя ставить целью прямую насильственную экспроприацию зажиточного крестьянства, даже и кулачества. Следует идти по пути устранения экономических условий, позволяющих кулаку эксплуатировать односельчан. Включив деревенскую бедноту и маломощных середняков в работу в рамках экономически состоятельных коллективов и совхозов, мы лишим кулака объекта эксплуатации. Тем самым кулачество будет изжито как класс, то есть будет поставлено в те же социально-экономические условия существования, что и прочее крестьянство».
Иосиф Виссарионович снова хмыкнул в усы. Идеалист! Так кулаки и смирятся с переходом на положение рядового крестьянина. Плохо ты эту братию знаешь! Но там дальше, кажется, что-то про индустриализацию:
«Индустриализация должна в первые годы быть в значительной мере сосредоточена на создании материальных условий для подлинной аграрной революции, что ни в коем случае не означает отказа от ставки на преимущественное развитие тяжелой индустрии – металлургии, станкостроения, энергетического машиностроения, производства строительной техники и материалов и т. д., потому что без этой базы мы не сможем осуществить технической реконструкции и самого сельского хозяйства. Но проблемы села тоже нельзя отодвинуть на второй план, ибо без надежной продовольственной и сырьевой базы вся наша индустриализация провалится, как дом без фундамента. Село уже на первом этапе развертывания индустриализации должно начать получать технику (трактора, автомобили, сеялки, жатки и т. д.), почувствовать выгоды электрификации, приступить к расширению кормовой базы для животноводства (в т. ч. построить заводы по производству кормов), начать строить современную систему хранения и переработки сельскохозяйственного сырья (механизированные зернотоки, элеваторы, молокозаводы, сахарные, хлопкоочистительные заводы, скотобойни, холодильники и т. д.). Разумеется, вся эта техника должна поступать либо в государственный, либо в кооперативный сектор.
Если начать реализацию этой программы немедленно, ни в коем случае не бросая уже разработанных мер по развитию сельского хозяйства, то уже через пять лет мы обеспечим значительно более высокий уровень технического оснащения сельского хозяйства, позволяющий перейти к ускорению темпов обобществления – и в первую очередь производственного кооперирования – в аграрном секторе. Разумеется, и тогда мы не сможем везде создавать полностью технически оснащенные совхозы, ТОЗы, артели и т. д. Но мы уже будем иметь опыт использования техники, новых агротехнических приемов, будем иметь кадры, способные организовать общественное земледелие. И крестьянство будет иметь перед глазами зримый пример успехов обобществленного сектора, использующего новейшую технику.
Не гоняясь за утопией 100 % обобществления крестьянских хозяйств, к середине 30-х годов реально сделать государственный и кооперированный секторы в деревне преобладающими по объему производства и заготовок зерна и основных технических культур, а к концу 30-х – началу 40-х годов – и по животноводству. При этом главный вопрос не в том, чтобы любой ценой заменить единоличника на кооператив или совхоз, а в том, чтобы сделать эту замену рычагом резкого подъема продуктивности сельского хозяйства и благосостояния как деревни, так и города. Поэтому коллективизация не должна сразу охватить все отрасли сельского хозяйства и все районы, а только те, где обобществление даст заметный непосредственный экономический эффект. Такой подход уменьшит издержки крутой ломки общественно-экономического уклада на селе и позволит заинтересовать крестьянство в новых формах ведения хозяйства».
Сталин захлопнул журнал. Что же, статейка уже хотя бы тем хороша, что гораздо короче обычных. А то развезут свои никчемные мысли на многие десятки страниц, да со всякими заковыристыми оборотами и мудреными словечками. Тут же кое-какие дельные соображения есть. Ломать застойную деревенщину придется, тут гадать нечего, но лучше начать пораньше, делая это постепенно, расчетливо, захватывая сначала самые лакомые куски и обустраивая их так, чтобы зримо представить преимущества обобществленного социалистического земледелия. Чтобы единоличники локти кусали, глядя на кооперированных соседей. Чтобы в очередь вставали – записаться в коллектив. Но средства где на это взять? Где?! Опять Сокольников грудью встанет и будет кричать об устойчивости рубля и недопустимости эмиссии…
Да, надо побольше разузнать об этом дельном товарище. Он, похоже, не без заносов, – поучать любит, – но может пригодиться…
Иосиф Виссарионович, обладая хорошей памятью, не забыл отдать соответствующее поручение одному из секретарей.

Глава 10
«Ох, тяжелая это работа…»

Начав разбираться с организацией планирования производства в Главвоенпроме, натыкаюсь на тот факт, что аналогичной работой уже занимается по заданию М. В. Фрунзе член правления ГУВП, представитель РВС СССР в этом Управлении, Рейнгольд Иосифович Берзин (вообще-то, конечно, Берзиньш). Логично было бы объединить усилия – Берзин лучше меня знает конкретные проблемы военной промышленности и ее взаимоотношений с Наркомвоеномором, на моей же стороне преимущество взгляда со стороны и знакомство как с некоторыми общими принципами планирования и организации производства, так и наличие определенного представления о перспективах эволюции военной промышленности. Разумеется, о том, что эти знания не ограничиваются лишь известным к настоящему времени, рассказывать Рейнгольду Иосифовичу ни к чему.
С двумя его однофамильцами – Яном Карловичем Берзиным (Петерисом Кюзисом), возглавлявшим РУ РККА, и Яном Антоновичем Берзиным (Берзиньшем-Зиемелисом), работавшим в двадцать первом – двадцать четвертом годах заместителем полпреда в Лондоне, я уже был так или иначе знаком. Что же, познакомлюсь и с третьим.
Внешность Рейнгольда Берзина способна была произвести сильное впечатление. Пышная борода и усы, в которых уже начала пробиваться седина (хотя он младше меня на два года), густые зачесанные назад волосы и большие, немного навыкате глаза, с пристальным и каким-то пронзительным взглядом. Нервные барышни должны от такого шарахаться…
После короткого взаимного прощупывания, позволившего мне убедиться, что Берзин действительно хорошо ориентируется в теме, а ему, в свою очередь, понять, что я не собираюсь никого подсиживать и в мои намерения не входит выставить ВСНХ в более выгодном свете в ущерб Наркомвоеномору, наше сотрудничество стало налаживаться. Этот упорный и цепкий латыш оказался очень полезен своей неутомимостью, тщательностью в работе и способностью не отвергать с порога моих идей, которыми его удалось в результате заразить. В итоге наших совместных трудов получилась записка не только для одного Фрунзе, но адресованная гораздо более широкому кругу руководителей:

«Совершенно секретно
Председателю РВС СССР М. В. Фрунзе
Председателю ВСНХ СССР Ф. Э. Дзержинскому

Копия:

Начальнику ГУВП ВСНХ СССР П. А. Богданову
Председателю Госплана при СТО СССР А. Д. Цюрупе
Начальнику снабжения РККА Г. И. Котовскому
Начальнику ГЭУ ВСНХ СССР В. Н. Манцеву

Докладная записка
К проекту решения СТО СССР о совместной работе ВСНХ СССР, РВС СССР и Госплана СССР
по организации и планированию работы военной промышленности».

Главная идея этой записки, которую Рейнгольд поддержал практически с ходу, состояла в необходимости строгой централизации в руках авторитетного государственного органа принятия важнейших решений по работе всех предприятий военного назначения, независимо от ведомственной принадлежности. Говоря словами из моей прежней жизни, военно-промышленный комплекс должен был получить единое управление. После короткого, но довольно бурного обсуждения мы пришли к согласию, что орган, руководящий работой военной промышленности, следует наделить следующими полномочиями: осуществление перспективного планирования военного производства, принятие решений о развитии производственных мощностей военной промышленности (а также выделении мобилизационных мощностей на предприятиях, производящих гражданскую продукцию) и организации освоения новых образцов вооружений и военной техники. Что касается оперативного управления предприятиями военной промышленности (в части снабжения, сбыта, контроля взаимных поставок и организации межзаводской кооперации, технической помощи и контроля), то она должна оставаться в руках соответствующих хозрасчетных трестов (Авиатрест, Химтрест, Судпром и т. д.). Лишь те предприятия, которые производят чисто военную продукцию, не имеющую аналогов в гражданском производстве (стрелковое и артиллерийское вооружение, огнеприпасы, взрыватели и т. п.), следует сохранить в рамках Главвоенпрома.
Для обеспечения единства управления те полномочия, которыми мы предлагали наделить Главное управление военной промышленности, должны быть распространены на все предприятия, работающие на оборону, к каким бы подразделениям ВСНХ они ни относились.
После того как мы занесли соответствующие пункты в черновик, Берзиньш заметил:
– Виктор Валентинович, но тогда получается так, что все управление военным производством целиком сосредотачивается в руках ВСНХ, а Военвед оказывается как будто бы и ни при чем. А ведь военная промышленность не на себя же работает, а в первую очередь именно на это ведомство!
– Положим, военная промышленность работает не на какое-то ведомство, а на обеспечение обороны Республики Советов, – мягко возражаю ему. – Однако вы правы в том, что вся работа ГУВП должна обязательно согласовываться с РВС СССР, да и не только с ним. Давайте запишем так:
«Для оперативного согласования деятельности ГУВП с запросами военного ведомства считаем необходимым иметь Военно-промышленный комитет при СТО СССР, в состав которого должны входить представители ВСНХ СССР и ГУВП, а также РВС СССР и Госплана СССР».
Итак, в вопросе о необходимости централизации в одних руках важнейших решений по военной промышленности общий язык с Берзиньшем найден. Но вот, начав доказывать ему необходимость значительной плановой работы, которая должна быть проделана в РВС СССР, чтобы снабдить военную промышленность ясными данными о потребностях военного ведомства, встречаю глухой отпор.
– Вы что же, Виктор Валентинович, – басит Берзиньш, – хотите завалить Военвед экономическими изысканиями и соответствующей канцелярской писаниной? Это ведь дело ВСНХ и, между прочим, именно вашего управления – заниматься планово-экономическими расчетами! На других свою работу спихнуть хотите? – Глаза моего визави темнеют, а взгляд становится прямо-таки жгучим от явного недовольства намерением дать дополнительную нагрузку на «его» ведомство.
Да, и в самом деле по моим черновым записям выходит, что на ГУВП ВСНХ возлагается меньше плановых расчетов, чем на РВС. Смотрю в свой черновик:
«ГУВП готовит расчет имеющихся производственных мощностей по заводам Военпрома, баланс кадрового обеспечения и баланс обеспеченности сырьем, материалами, комплектующими изделиями по имеющейся производственной программе.
РВС СССР должен представить: 1) данные по штатной потребности в вооружениях и военной технике; 2) данные о фактическом наличии вооружений и военной техники в войсках; 3) данные о наличии вооружений и военной техники на складах; 4) данные о потребном мобилизационном запасе вооружений и военной техники по имеющимся нормативам; 5) планы разработки новых образцов вооружения и перевооружения армии на эти образцы; 6) планы изменения числа воинских единиц и их штатного вооружения».
Да, задачи для РВС СССР перечислены немалые, но мне стоит лишь ткнуть пальцем в черновике в пункты списка с первого по шестой и спросить Рейнгольда Иосифовича: «А кто же еще, по-вашему, может предоставить перечисленные здесь сведения, если не РВС СССР?» – как мой оппонент с насупленным видом замолкает. Однако, не желая идти на обострение, предпочитаю отыскать компромис, и в результате короткого обсуждения мы находим следующий выход: создать в Госплане СССР военно-промышленную секцию, работающую на правах отдела РВС СССР (с соответствующим обеспечением секретности). В состав этой секции ввести представителя ГУВП ВСНХ.
Следующим камнем преткновения стал поднятый мною вопрос о задержке с оплатой произведенной продукции.
– Пойми, – втолковывал я представителю РВС, – заказы исполняют хозрасчетные тресты. У них нет других источников для оплаты сырья, материалов, комплектующих, для выплаты заработной платы, для внесения налогов в государственную казну, кроме как те суммы, что должно платить Военное ведомство за исполненные заказы. И всякая задержка с оплатой накидывает на наши тресты финансовую удавку!
– Думаешь, я не понимаю, что такое НЭП? – горячился в ответ Берзин. – Не хуже твоего понимаю! И какие у нас в Военпроме провалы с деньгами из-за несвоевременной оплаты заказов, мне тоже прекрасно известно. Но пойми и ты – из Наркомфина в Наркомвоенмор деньги поступают поквартально, вне зависимости от срочности тех или иных платежей. Да еще львиную долю кладут на последний квартал. – Здесь представитель РВС замолчал, а потом спросил: – Может быть, тресты смогут покрывать недостаток оборотных средств кредитами?
– Их еще получи, кредиты эти! – тут же возражаю ему. – И потом, с какой стати тресты должны платить еще и банковские проценты, исполняя заказ РВС?
Думали мы, думали, и в конце концов наша умственная деятельность привела к рождению еще одной идеи, попавшей в записку:
«Для своевременности расчета с хозрасчетными трестами за исполненные заказы образовать оборотный фонд Наркомвоенмора за счет кассовых остатков по смете СНК СССР».
Теперь предстояло разобраться с состоянием дел внутри Главвоенпрома. После сличения наших черновых заметок прихожу к выводу, что заготовка Рейнгольда Иосифовича гораздо полнее моей и именно ее следует взять за основу. Но ход наших прений, показавший, что взгляды с точки зрения разных ведомств частенько ведут к столкновению позиций, подвиг меня на то, чтобы выкатить следующую идею:
– Слушай, Рейнгольд. Думаю, ты согласишься со мной, что между Военным ведомством и Главвоенпромом ВСНХ будут регулярно возникать всякие разногласия, недоразумения, разное толкование по конкретным вопросам и прочее в том же духе. А не создать ли на этот счет, для устранения всяких текущих трений, специальный комитет при председателе ВСНХ? Назовем его, скажем, Военно-промышленный комитет, поставим во главе Председателя ВСНХ и введем в него по два представителя от ГУВП и от Наркомвоенмора?
– А Наркомфин? – возмутился Рейнгольд Иосифович. – Без утрясения вопросов по бюджетным ассигнованиям все наши согласования – коту под хвост!
– Действительно, упустил, – киваю в ответ. – Тогда до кучи надо еще и представителя ВЦСПС вводить, потому что без них не решить вопроса о зарплатах и расценках на военных заводах. Да еще и от Рабкрина, чтобы там в горячке чего не напороли.
По вопросам научно-технической политики в области вооружений мне удалось добавить к черновику Берзиньша только два пункта. Во-первых, я предложил, чтобы Военвед взял на учет не только военных специалистов и гражданских спецов, работающих в этой системе, но и вообще любых гражданских специалистов, которых можно привлечь к участию в разработках для военных целей. Во-вторых, посоветовал включить в записку пункт об использовании возможностей РУ РККА и ИНО ОГПУ в деле содействия ГУВП для получения научно-технической информации, недоступной иными способами.
Ну и последний пункт был формально-юридическим:

«Обязать Президиум ВСНХ переработать существующий устав ГУВП в соответствии с настоящим проектом и представить на утверждение СТО.
2 февраля 1925 года
Уполномоченный РВС СССР, член правления
ГУВП ВСНХ СССР Р. И. Берзин
Заместитель начальника
ГЭУ ВСНХ СССР В. В. Осецкий».

Расправившись наконец с сотворением этой бумаги, сдаем ее на перепечатку в машбюро и, забрав готовые экземпляры, регистрируем в секретной части. Один из экземпляров будет передан в приемную Ф. Э. Дзержинского. Три пронумерованных и зарегистрированных экземпляра пойдут в экспедицию для отправки Фрунзе, Котовскому и Цюрупе. Богданову и Манцеву курьеры канцелярии ВСНХ сами разнесут. Уф, дело сделано! Теперь можно и пообедать, а то уже третий час, – как только расправились с работой, сразу ощутили зверский аппетит. И мы вместе с Берзиным направляемся в столовую ВСНХ. Нас даже не смутил почти исчерпанный ассортимент блюд – слопали за милую душу то, что осталось, продолжая обсуждать военпромовские дела.
Вернувшись на свое рабочее место, слышу трель телефонного звонка, успеваю добежать и снять трубку с рычагов.
– Осецкий у аппарата.
– Ну наконец-то! Я тебе уже третий раз звоню, а тебя на месте все нет и нет.
Лида! По какому же поводу она решила отзвониться? До сих пор не в ее привычках было трезвонить мне на работу.
– Здравствуй, комсомолка! Что стряслось?
Загадка разъясняется тут же.
– В субботу в Бауманском райкоме РКСМ совершенно случайно наткнулась на Шацкина. Ты ведь с ним встретиться хотел? – полуутвердительно спрашивает Лида.
– Точно, хотел.
– Так я сразу и договорилась. Он сегодня вечером к нам домой заскочит. Чем вы друг друга по телефонам будете ловить, лучше свидеться, не откладывая.
– Умница! Буду после работы как штык!
Пользуясь отсутствием кого бы то ни было вокруг, чмокаю в телефонную трубку:
– Целую, радость моя! До встречи.
Пока до конца рабочего дня остается время, созваниваюсь с секретариатом Главконцескома и договариваюсь о встрече с Троцким.
Троцкий встретил меня в своей обычной отчужденно-настороженной манере. Тем не менее обсуждению деловых вопросов это никак не мешало. Поинтересовавшись, как обстоят дела с концессией, заключенной Нефтесиндикатом при посредничестве Главконцескома с компанией «Стандарт Ойл», замечаю:
– Вот вам неплохой образец того типа сотрудничества, о котором я толковал раньше. Установка «Стандарт Ойл» в Батуми дает керосин весьма высокого качества, что позволяет нам расширить рынок сбыта. Надо не останавливаться на этом, а попытаться построить с иностранной технической помощью подобные же установки для переработки нефти в высококачественный бензин и дизельное топливо. Это не только выгодный выход на внешние рынки, но и снабжение моторным топливом нашего народного хозяйства и армии. В перспективе же наши потребности будут быстро расти.
Троцкий тут же откликнулся:
– Если бы знали, сколько крови мне стоила эта концессия! И наши и американцы – все хороши. Американцы все норовят извернуться, чтобы найти выгоду на лишнюю копейку, а наши волокитят страшно, так что концов не найдешь. И добро бы сами выгоду искали – так нет, по привычке волокитят, – бросает Лев Давидович явно в сердцах. – Да и вряд ли нам еще что-то подобное удастся подыскать. Не очень-то рвутся господа империалисты помогать нам с современной техникой, даже и за большие деньги.
– Думаю, года через три-четыре они будут готовы нам помочь, и не за столь уж большие деньги, – стараюсь успокоить Троцкого. – Ну а пока попробуйте через специалистов НТО выяснить возможности создания современных нефтеперегонных устройств нашими силами. Кстати, как продвигается экспертиза моих предположений по перспективным научно-техническим работам?
– Кое-что уже сделано, – кивает мне начальник Научно-технического отдела ВСНХ. – Но я жду отзывов от разных специалистов, чтобы не оказаться в плену одной точки зрения.
– Это верно, – тут же соглашаюсь с ним. – Главное – выяснить, как они оценивают значимость этих работ для достижения производственно-технической независимости СССР. И уже потом надо будет поставить перед ними задачу оценить, какие шаги надо предпринять для организационного, кадрового и материального обеспечения работ, признанных необходимыми.
Следующий вопрос, который меня волновал, – об опережающей подготовке кадров. Оказалось, что Троцкий в общем согласен с моими идеями (хотя и попенял мне за излишнюю, с его точки зрения, торопливость со снятием классовых ограничений в образовании) и даже уверил меня в том, что поддержит соответствующие решения в ЦК и Политбюро. Что же касается вопросов стандартизации, то и здесь глава НТО оказался на моей стороне. Более того, в НТО с его подачи уже прорабатывался вопрос о научном обеспечении разработки государственных стандартов и о процедуре их научной экспертизы.
Расстаюсь с Львом Давидовичем вполне удовлетворенный разговором. Но в то же время меня гложет неясное подозрение, непонятно на чем основанное, но очень стойкое, что Троцкий к чему-то готовится или что-то затевает. Не вылезет ли он в самый неподходящий момент с какой-нибудь экзотической платформой, чтобы вновь очутиться в центре политической сцены? Такие шутки могут перекосить набок весь нынешний политический баланс, который меня пока в целом устраивает. Только ведь в голову ему не влезешь, чтобы узнать: а что он задумал?
Крайне насыщенный рабочий день покатился к концу. Можно было сбросить с себя напряжение трудовых будней… и заняться обдумыванием предстоящей беседы с Лазарем Шацкиным. Вот так, погруженный в свои мысли, я и дотопал по морозцу до Охотного Ряда, где, спохватившись, прикупил кое-что к ужину и завтраку для следующего дня. Потом осталось пройти вверх по Тверской до Страстной площади – и тут уже рукой подать.
Торопливо проскочив полутемный холл с высоченными зеркалами, взлетаю вверх по лестнице, не дожидаясь здешнего медлительного лифта, и, еще не отдышавшись, кручу ручку механического звонка в середине двери. Лида встречает меня на пороге, а рядом с ней – Лазарь.
Он очевидно рад нашей встрече, лезет обниматься, хлопает меня по плечам.
– Наконец-то соизволил объявиться! – бросает он, широко улыбаясь.
– Да погоди ты со своими объятиями! Дай хотя бы раздеться! – с трудом отбиваюсь от него, принимаюсь стаскивать с себя шапку, пальто, шарф и пристраиваю все это на вешалку. – Здравствуй, Лида! – легонько беру ее под локоть, чтобы пройти в комнаты, а она, нисколько не стесняясь Шацкина, обнимает меня за шею и утыкается носом в плечо. Впрочем, все это длится какое-то мгновение, и она тут же отстраняется от меня. – Чуть не забыл! – хлопаю себя по лбу. – Вот, тут коробка с пирожными к чаю. А остальное надо засунуть в холодный шкафчик под окно.
Подхватываю свой портфель с только что купленными продуктами, и мы рука об руку покидаем прихожую.
– Давай, Лазарь, вводи меня в курс дела, как у нашего комсомола идут дела с подрядными бригадами? – начинаю, не тратя времени на предисловия.
– Идут, идут, – кивает мне Шацкин. – Со скрипом – с большим скрипом! – но идут. Поддержка Бухарина и Дзержинского в партийной печати пришлась очень кстати, стало полегче продавливать нашу инициативу через парткомы. – Лазарь сделал короткую паузу и, посмотрев на меня с хитрым прищуром, спросил: – Я не очень ошибусь, предположив, что ты притащил с собой какие-нибудь новые идеи?
– Не ошибешься. – Теперь уже моя очередь кивнуть в ответ. – Надо нашу затею из инициативы комсомола, пусть и получившей некую партийную поддержку, превращать в нечто более оформленное и прочно закрепленное.
– Ты имеешь в виду заключение договоров подряда? – сразу схватывает Шацкин.
– Да, и их тоже, – подтверждаю его догадку. – Но не только. В объединенном ЦКК – РКИ есть такое Управление по улучшению госаппарата, которому было поручено руководство всем движением по научной организации труда в стране. А сейчас, когда за дело улучшения аппарата управления взялись всерьез, заводы и фабрики сами обращаются в Рабкрин с просьбами провести у них обследование и работу по рационализации системы управления. Поэтому в НК РКИ создают акционерное общество – Государственное бюро организационного строительства «Оргстрой», деятельность которого будет строиться на началах хозрасчета и самоокупаемости. Вот мне и думается – а не провести ли наши инициативы как часть работ по рационализации управления, а?
Комсомольский вожак задумался на минуту, теребя пуговичку на нагрудном кармане гимнастерки, потом неуверенно пробормотал:
– С чего бы им нашу идею под свои дела подверстывать? Боюсь, просто так, в лоб, ничего не выйдет. Надо какие-то подходы искать…
– Лида, – поворачиваюсь к внимательно слушающей нас девушке, – а никого из твоих знакомых студентов Коммунистического университета в системе Рабкрина не осталось?
– Ну как же не осталось! – удивляется Лида. – Я же тебе говорила: Пашка Семенов, он же пошел работать инспектором в Московское губернское отделение того самого Управления по улучшению госаппарата в наркомате Рабкрина, про которое ты только что толковал.
– А ты не сможешь выяснить – он, случаем, в «Оргстрой» не собирается перейти? – тут же взваливаю на нее общественное поручение.
– Выясню! – легкомысленно машет рукой Лагутина.
– Отлично! Вот и попробуем через Пашу Семенова проталкивать наши идеи в порядке, так сказать, официальной работы по улучшению аппарата управления. Но это еще не все, – делаю оговорочку.
– И богат же ты на идеи! – восклицает Шацкин. – Что еще на этот раз придумал?
– Дело непростое, но перспективное. Очень скоро широко развернутся работы по стандартизации производства, – поясняю ему, – и надо подключить к этому делу инициативу рабочих. Создать рабочие бюро по стандартизации и рационализации производства. Производственные совещания влачат жалкое существование, а тут будет реальный фронт борьбы за качество продукции и совершенствование технологической дисциплины. Вот только надо крепко подумать, как все это увязать с материальным интересом рабочих, чтобы рационализация не стала всего лишь предлогом к повышению норм и урезанию расценок. Не то рабочие будут от такой рационализации шарахаться, как черт от ладана!
– Ладно, – тянет Лазарь, – попробую своих ребяток, кто экономику изучал, в это дело запрячь. Пусть покумекают… Ну и задаешь же ты задачки, – бросает он под конец.
– Да ты не расстраивайся так, Зуря! – спешу «успокоить» его. – Если это дело у нас пойдет, я тебе еще идей подкину. За мной не заржавеет!
В ответ тот заливисто хохочет:
– С тобой не соскучишься! Хорошо, – добавляет он, отсмеявшись, – давай каждый покрутим в голове эту идейку, а послезавтра встретимся и уже конкретно обговорим наши дальнейшие шаги.
– Годится! – И мы все вместе отправляемся в прихожую, чтобы проводить Лазаря, вечно спешащего по своим комсомольским делам.
Оставшись с Лидой наедине (Михаил Евграфович, как всегда, засиживался допоздна в ИККИ), набираю в грудь воздуха, беру девушку за плечи, разворачиваю к себе лицом и выпаливаю:
– Выходи за меня замуж!
– Зачем? – непритворно удивляется она. – Вот выдадут нам бумажку с печатью. И что это изменит?
– Тогда перебирайся ко мне, – продолжаю гнуть свою линию. – Это уж точно кое-что изменит!
Лицо Лиды грустнеет, и она тяжело вздыхает (что для нее было нехарактерно: вздыхать по всякому поводу – это была как раз моя привычка):
– Не могу, Витя. – И Витей она меня почти никогда не называла – все Виктор да Виктор. – Поверь, очень хотелось бы, но не могу. Как я папу одного оставлю? – с горячностью стала объяснять она. – Ведь он у меня как большой ребенок, толком за собой присмотреть не может.
– Понимаю, – уныло отзываюсь. А что мне еще остается? Только понимать…
Лида, видя мое настроение, тут же виснет у меня на шее и громко шепчет на ухо:
– Хороший мой… Ну не сердись, не будь букой. Мы же все равно вместе!
Обижаться на девушек – совершенно никчемное занятие, и я, чуть поскрипев сердцем, оставляю все обиды в стороне и целую ее в ответ…
На следующий день, третьего февраля, согласно полученной повестке, у меня запланирован визит в городской военный комиссариат. Потолкавшись по коридорам и выслушав несколько противоречивых указаний, нахожу наконец кабинет, где важно восседает пожилой дядька, к которому, собственно, мне и нужно. Весь его вид говорит о том, что он – старый служака, выпестованный еще прежним режимом, хотя, скорее всего, обретался в невеликих чинах.
Глянув на мою повестку, он важно объявляет:
– Вам надлежит прибыть на сборы начальствующего состава с девятого февраля по двадцать шестое марта сего года в город Тверь, в Сто сорок третий полк Сорок восьмой Кашинско-Тверской дивизии Московского военного округа.
Хотя я уже решил для себя, что от сборов отлынивать не буду, все же пытаюсь внести ясность – а вдруг удастся сохранить эти полтора месяца для работы, которой предвидится все больше и больше? Поэтому робко намекаю:
– Но почему на сборы? Ведь я же не военный.
– Как так – не военный? Вот тут у меня значится, – он хлопает ладонью по тоненькой канцелярской папочке, выбивая из нее некоторое количество пыли, впрочем небольшое, – что вы служили военкомом дивизии!
– Это какая-то ошибка! – получаю возможность возразить по существу. – Никогда военным комиссаром не был. И уж комиссаром дивизии – точно.
– Как так? – опять удивляется служака, смешно топорща пышные усы. – А кем же вы тогда, позвольте поинтересоваться, служили?
Честно отвечаю:
– Не комиссаром и не дивизии, а заместителем командующего Западным сектором Войск внутренней охраны Республики по политчасти.
– Все едино, хрен редьки не слаще! – парирует служака. – Эта должность как раз к военкому дивизии и приравнивается.
– Но почему тогда меня направляют на сборы в дивизию РККА, если я в ВОХР служил? – бросаю на стол свой последний козырь.
– А потому, милейший, – назидательно говорит работник военкомата, наставив на меня указательный палец, – что войска ВОХР в сентябре одна тысяча девятьсот двадцатого года были преобразованы в войска ВНУС. Оные же в свою очередь девятнадцатого января одна тысяча девятьсот двадцать первого года были переданы Военведу, за исключением войск ВЧК, железнодорожной и водной милиции. Но вы-то, я так понимаю, не из водной милиции и не из ВЧК, сиречь ОГПУ? – насмешливо интересуется он.
Остается лишь кивнуть в ответ.
– Потому и призывают вас на сборы в Сорок восьмую дивизию, – заключает служака. – Вот, получите предписание и распишитесь. Рано утром в понедельник ваша группа отправляется с Николаевского вокзала, – употребил он старорежимное название. – Сбор у комнаты военного коменданта станции. Билеты будут у старшего группы. На этом все.
– Разрешите выполнять? – немножко ерничаю, ставя закорючку в журнале и забирая у него из рук предписание.
– Выполняйте! – с усмешкой провожает меня взмахом руки старый служака.
Последний день перед сборами, воскресенье, восьмое февраля, естественно, провожу с Лидой. Она вычитала в «Известиях Административного отдела Московского Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов», что Общество строителей международного красного стадиона устроило на Ленинских горах (бывших Воробьевых) снежную и ледяную горы и специальную горку для лыжников. Кроме того, там построена теплая лыжная станция, поставлены пять юрт и буфет с горячей пищей.
– А еще, – рассказывала мне она, – комсомольские ячейки могут получить напрокат лыжи, коньки и санки на льготных условиях. Вот я нашу комсомольскую ячейку и сагитировала в воскресенье туда отправиться.
– Может быть, лучше поближе где-нибудь устроимся? – Хотя я неплохо владею лыжами, но большого удовольствия от них не получаю, а потому и пытаюсь ее отговорить от этого похода. – Вот, совсем недалеко, у Крымского моста оборудован каток и площадка для фигурного катания.
– Ты чего такой ленивый? – прикусывает меня за ухо Лида. – Никаких возражений! Вперед, на лыжи!
Так я и очутился в воскресенье на лыжах. Не буду спорить, размялись мы неплохо, пробежались по лыжне, покатались с гор, заодно в снежки поиграли и поваляли друг друга в снегу – как же без этого! Молодежь вокруг была веселая, заводная, но притом вполне всерьез воспринимала свой выход на лыжи как вклад в создание международного красного стадиона (о перспективах которого взахлеб рассказывал один из энтузиастов этого дела). В общем, день удался.
Когда мы уже пили чай у Лагутиных на квартире, а Михаил Евграфович, сославшись на занятость, удалился к себе в кабинет и строчил там что-то, устроившись за письменным столом, Лида неожиданно тихо-тихо, но очень отчетливо произнесла:
– Может быть, я сошла с ума, но вот уже недели две меня не оставляет ощущение, что за нами следят.
– Кто? – тут же вскидываюсь, однако так же не повышая голоса, чтобы не расслышал ее отец.
– Не знаю. – Лида покачала головой. – Не знаю, – повторила она. – Я только нутром чувствую слежку, а обнаружить никого не могу. Такое впечатление, что следят настоящие спецы этого дела, мне не чета.
Она помолчала немного, потом добавила:
– Боюсь я за тебя.
– А я за тебя. Рядом со мной, выходит, быть опасно.
– Глупости говоришь! – зашипела Лида. – Прошу тебя, будь осторожен! – Теперь в ее голосе зазвучали умоляющие нотки.
– Да уж буду, – обещаю ей. – На сборах они вряд ли какую пакость сотворить смогут – там все на виду, – а когда вернусь, постараемся с этими таинственными филерами разобраться: что это еще за наты пинкертоны на нашу голову выискались?

Глава 11
«Были сборы недолги…»

Утром девятого февраля у дверей военного коменданта Николаевского вокзала, уже успевшего переименоваться в Октябрьский, а затем и в Ленинградский, собралась не большая, но и не слишком малая кучка людей – человек тридцать, одетых весьма разношерстно: кто-то был «вдрызг по гражданке», кто-то – в полной военной форме, а большинство щеголяло пестрой смесью военной формы и гражданских предметов одежды.
Среди последних был и я. Накануне из шкафа были извлечены немало послужившие мне галифе и гимнастерка. На антресолях шкафа нашлись яловые сапоги в довольно приличном состоянии, а в них обнаружились даже теплые фланелевые портянки. Но вот шинель у меня была настолько выношенная, что зимой ее надевать было бессмысленно, и на сборы пришлось отправиться в пальто. И вещмешка у меня не осталось (утоп в прошлом году в Москве-реке вместе с пишущей машинкой), так что его роль сыграл кожаный портфель. Утром, не без некоторого труда вспомнив хитрую науку наворачивания портянок, со второй попытки удачно влезаю в сапоги и отправляюсь на вокзал.
Вскоре, раздвигая нашу нестройную толпу, появляется молоденький командир с малиновыми петлицами на шинели, сверкая красной эмалью четырех кубарей.
– Товарищи! Разрешите представиться: командир учебной роты Сто сорок третьего полка Сорок восьмой Кашинско-Тверской дивизии Дубровичев Яков Александрович. Назначен сопровождающим учебной команды начальствующего состава, определенной для прохождения сборов в нашем полку. – С этими словами он, немного замешкавшись, расстегивает несколько крючков и достает из-за отворота шинели какую-то бумажку. – Сверим наличие списочного состава… Аболин!
– Я! – отзывается стоящий прямо передо мной небольшого роста худощавый человек в грязно-рыжеватого цвета ботинках с обмотками, в потрепанной шинели и каракулевой шапке «пирожком»…
Когда перекличка подошла к концу, Дубровичев подытожил:
– Итого из тридцати человек списочного состава наличествуют двадцать восемь.
– А как же я? – подает голос дородный мужчина с пышными усами, в кожаном пальто, овчинном треухе и валенках, подшитых кожей. – Тропаренко моя фамилия. Игнат Савельевич.
– И меня пропустили! – проталкивается вперед еще один, одетый в затрапезного вида кургузое пальтецо и обутый в готовые вот-вот развалиться сапоги – один из них даже обмотан веревкой. – Рахимов, Кирсан Ахметович я. Вот и предписание мое!
– И нас! – Еще два человека, видимо знакомых между собой, выражают свое недоумение, тыча нашему сопровождающему свои предписания.
Товарищ Дубровичев смотрит в предписания, потом пробегает глазами по списку, затем, пожав плечами, говорит:
– Ничего не понимаю. Предписания на нашу дивизию выписаны, а в списке нет у меня ваших фамилий. Может, в штабе что напутали? Проедем с нами, а там, на месте, разберемся. – И, улыбнувшись, пошутил, чтобы скрасить неловкость ситуации: – Итого из тридцати человек списочного состава в наличии тридцать два!
Затем, кивнув каким-то своим мыслям, он добавил:
– Товарищи, подождите пока пять минут… – и скрылся за дверью военного коменданта станции. Не через пять минут, но все-таки довольно скоро он объявился, уже вооруженный проездными документами на всю нашу команду. И мы двинулись вслед за ним на перрон.
Подойдя к составу, отправляющемуся на Ленинград, загружаемся в старенький вагон третьего класса – впрочем, сейчас это старорежимное обозначение вышло из официального употребления. В вагоне уже заметно натоплено, и мы дружно начинаем расстегивать пальто и шинели. Нижние полки оккупировала дружная компания (и когда только успели спеться?), быстренько достав припасенные бутылки с пивом, немудреную закуску и непременных спутников поездного времяпрепровождения – картишки. Забираюсь на деревянную верхнюю полку, устраиваю под голову портфель и сапоги (а то уведут – не успеешь заметить) и вскоре под мерный стук колес погружаюсь в мысли о тех, кто остался в Москве, и, конечно, о делах.
Первым делом ход моих размышлений сворачивает к записке, которая была закончена буквально накануне, в пятницу. Это была попытка по-новому представить роль и место частного капитала в экономике Советской России. Мне потребовалось прежде всего выпятить тот факт, что в большинстве официальных документов проблема частного капитала рассматривается в основном под негативным углом зрения – с точки зрения необходимости его вытеснения государственным и кооперативным сектором. Еще больше усердствует в создании отталкивающего образа частного капитала пресса. Однако не стоит ли задуматься над вопросом: а зачем мы вообще пошли на допущение частного капитала, если он играет только негативную роль? Не забыты ли многократно повторявшиеся призывы Владимира Ильича учиться у частника, его указания на то, что наша государственная промышленность и торговля не могут пока превзойти частника в коммерческой постановке дела?
Поэтому в записке, адресованной Феликсу Эдмундовичу, было сказано: «Не уверен, что стоит настаивать на широком распространении данных тезисов в нашей пропаганде, но всем хозяйственным и политическим руководителям надо, на мой взгляд, крепко-накрепко вдолбить в головы следующее:
1. Пока мы не научились бороться за высокое качество и низкую себестоимость продукции, за хорошее обслуживание советских граждан нашими, социалистическими методами, конкуренция с частным капиталом остается единственным действенным инструментом, подталкивающим наши хозяйственные организации и аппараты управления к улучшению работы.
2. В силу этого нам нужна и еще долго будет нужна сильная, а не показная конкуренция со стороны частного капитала. Поэтому всякое вытеснение частника должно рассматриваться лишь с одной точки зрения – улучшает ли это показатели работы нашей промышленности и торговли, улучшает ли это снабжение населения? Если нет, то такая борьба с частным капиталом есть всего лишь проявление того коммунистического чванства, с которым столь яростно воевал Владимир Ильич».
Мне пришлось, кроме того, постараться по-новому взглянуть на причины многочисленных злоупотреблений со стороны частного капитала, стремящегося паразитировать на нашем государственном и кооперативном хозяйстве, используя разложившиеся элементы среди хозяйственников. Эти факты служат серьезному возбуждению общественного мнения против частного капитала, в то время как они в гораздо большей степени свидетельствуют о безрукости и некомпетентности наших хозяйственных руководителей, не способных углядеть прямое воровство у себя под носом.
Не подлежит сомнению, подчеркивалось в записке, что необходимо вести последовательную и неустанную борьбу против любых злоупотреблений народными средствами. В то же время надо понимать и те экономические причины, которые толкают частника на подобные преступления. Среди них не только жажда наживы, но и крайне ограниченные возможности легального приобретения продукции государственного и кооперативного сектора. Мне представляется, что частник в деле снабжения должен быть поставлен в те же условия, что и государственная и кооперативная торговля, ибо только так можно обеспечить между ними действительную конкуренцию за снижение цен, да и уменьшить побудительные мотивы к противозаконным сделкам.
Прекрасно понимая, что подобное предложение вызовет бурю протестов, особенно со стороны кооперации, не желающей расставаться со своим монопольным положением, пользуясь которым можно преспокойно обдирать потребителя, считаю нужным всячески настаивать на нем. Сам же кооперативный аппарат требует серьезной реорганизации. Без активного вовлечения рядовых членов кооперации в контроль над издержками, особенно накладными расходами, над ценами, над ассортиментной политикой кооперация ни на грош не приобретет никакой социалистичности и останется всего лишь всесоюзной лавочкой, обремененной большим бюрократическим аппаратом.
Вместе с запиской о частнике Дзержинскому была направлена записка о положении спецов. Там были развернуты и конкретизированы мои прежние предложения по организации смычки между старыми специалистами, руководителями предприятий, молодыми специалистами и рабочими. «Чем больше мы втянем спецов в совместную работу с участием партийно-комсомольского актива как на уровне предприятий, так и на более высоких этажах хозяйственного руководства, тем меньше останется у обеих сторон поводов для взаимного недоверия», – подытоживал я свои предложения.
Дадут ли запискам ход и в какой мере – зависело от слишком многих обстоятельств, на которые уже было невозможно повлиять. Как поведут себя те люди, с которыми уже установились те или иные отношения, в каких пределах на них можно рассчитывать как на союзников? Если в Дзержинском можно было быть в значительной мере уверенным, ибо мне была хорошо известна его позиция по многим поднятым вопросам, то вот о позициях других военных и хозяйственных руководителей информация в моей голове была весьма отрывочной, если не отсутствовала вовсе.
Как отреагируют Луначарский или Крупская на предлагаемые перемены в подготовке кадров? Что скажут Фрунзе, Уншлихт, Котовский, Сокольников, Цюрупа, Богданов о реорганизации военной промышленности? А как поведет себя партийная верхушка, многие деятели которой оставались пока закрытой книгой, в вопросе о судьбе частного капитала? В какой мере они будут оперировать классовой риторикой и идеологическими лозунгами, а в какой – прагматическими соображениями? И что среди этих прагматических соображений окажется для них важнее – судьба республики или собственная карьера? Одно можно было предсказать точно – противодействие будет, и немалое.
Но гораздо больше, чем судьба этих и еще раньше поданных записок, меня волновала объявившаяся вдруг и столь умело скрывающаяся от обнаружения слежка. Приходилось теряться в догадках – то ли это проявил инициативу заимевший на меня зуб Ягода, то ли таким образом вновь дают о себе знать таинственные охотники, время от времени пытающиеся добраться до меня еще с лета двадцать третьего года? Поскольку никаких данных для определенного ответа на этот вопрос не было, мои мысли судорожно метались от одного варианта к другому, не в силах остановиться ни на одном из них. В конце концов мне удалось взять себя в руки, твердо заявив себе: «Возможно и то и другое. Поэтому прекрати мусолить проблему и отложи ее до тех времен, когда будет на чем строить ответ».
Надо сказать, мне самому было неясно, что тут должно волновать больше, – тайна, которая скрывалась за загадочными преследователями, или опасность, которая могла от них исходить. Но вот Лиду однозначно беспокоило именно второе. При воспоминании о ней мои губы непроизвольно растянулись в счастливой улыбке. Наверное, если бы в этот момент кто-то посмотрел на меня со стороны, я имел в его глазах довольно глупый вид – лежит на вагонной полке мужик, подложив под голову сапоги и портфель, и улыбается во весь рот неизвестно чему. Но мне-то было известно…
В воскресенье, в последний день перед отъездом, Лида неожиданно решила согласиться на неоднократно делавшиеся предложения и отправилась ко мне домой. Мне так и осталось непонятным ни почему она под разными благовидными предлогами отклоняла мои приглашения раньше, ни почему она согласилась сейчас. Может быть, ее смущала перспектива оказаться в незнакомом месте, среди незнакомой обстановки и незнакомых людей, в ситуации, которую она пока не решалась примерить к себе окончательно? Но ведь я никак не мог назвать ее чересчур стеснительной – по крайней мере, у себя дома, особенно в отсутствие отца, она плевать хотела на любые условности. Последовавшее же в конечном счете согласие можно, наверное, было бы объяснить тем беспокойством, что она испытывала и в связи со слежкой, которую чувствовала, но никак не могла распознать, и в связи с тем, что любимый человек покидал ее на целых полтора месяца.
У меня, на Малом Левшинском, она вела себя как ни в чем не бывало, нисколько не смущаясь ни новым местом, ни присутствием Игнатьевны. Лида как-то очень быстро с ней спелась, и они совместно принялись активно вмешиваться в мою подготовку к сборам. Наблюдая, как я достаю из антресольного шкафчика сапоги, Игнатьевна запричитала:
– Что же ты, соколик, в такую стужу в сапогах отправляешься? Небось валенками и не подумал запастись?
Продемонстрированные мною теплые фланелевые портянки не сбили ее со скептического настроя:
– Так я гляжу, у тебя их одна пара всего! А ну погодь. – И с этими словами она скрылась за дверью.
Через несколько минут моя хозяйка вернулась с несколькими кусками теплой байковой ткани, нарезанными как раз по размеру портянок.
– На вот, держи! – С суровым, не допускающим возражений видом она протянула мне теплые портянки. – Ну чисто дите, совсем никак нельзя без догляду оставить. А ты куда смотришь? – повернулась она к Лиде. – Эх, молодые… Ладно, – сменила она гнев на милость, – пойдем-ка, касаточка, соберем ему на завтра поснедать на дорожку. Сытый будет – не замерзнет.
Впрочем, хлопоты Игнатьевны были не чересчур навязчивыми, и она уже в девять вечера достаточно тактично объявила после совместного чаепития, что отправляется спать.
Глядя на Лиду, можно было подумать, будто она всю жизнь прожила в этой квартире. Даже направляясь в ванную, она озаботилась лишь тем, чтобы натянуть на себя коротенькую нижнюю сорочку, – и то, как мне показалось, лишь затем, чтобы случайно не шокировать добрую старушку, разгуливая в наилучшем из своих костюмов.
Впрочем, может быть, она лишь хотела выглядеть именно такой? Но вот чего она совершенно не могла скрыть – так это страха.
– Витя, ну что тебе стоит? Возьми с собой «зауэр»! – громко шептала она мне на ухо, похоже не замечая, что ее тонкие, изящные пальцы с такой силой вцепились мне в плечо, что наверняка останутся синяки.
– Ни к чему! – пытаюсь вразумить ее рациональными объяснениями. – Хотели бы убить – пальнули в темноте из переулка в спину, и все дела. Тут что-то другое. И в этом другом надо разобраться, а «зауэр» здесь не помощник.
В ответ девушка тихонько заплакала. Сильный аргумент. Очень сильный – у меня аж сердце сжалось. Но уступать я не собирался.
– Пойми, глупышка, – втолковывал я ей, слизывая слезы поцелуями, – нам, как начсоставу, непременно выдадут личное оружие, которое мы будем обязаны носить, находясь на службе. А вне службы мы в течение сборов оказаться никоим образом не сможем.
Конечно, объяснение глупое – вряд ли мы там с заряженными револьверами будем расхаживать, – но, чтобы унять слезы, и такое годится. Главное – говорить спокойным, уверенным голосом…
Незаметно ко мне подкралась дремота. Разбудил меня толчок остановившегося состава, и одновременно получаю тычок под ребра от соседа, занимавшего противоположную верхнюю полку.
– Тверь уже, сонная тетеря! Выскакивай давай!
Подхватив портфель и сапоги, спрыгиваю в проход, споро обуваюсь и бегу догонять свою учебную команду. Наш молоденький сопровождающий, Дубровичев, которого язык не поворачивался называть Яков Александрович, устраивает еще одну перекличку и, удостоверившись, что за время пути никто не потерялся, ведет команду к выходу из вокзала, где уже ожидают несколько саней, запряженных переминающимися с ноги на ногу на морозе лошадками. Коняшки мотают головами, изредка всхрапывают и пускают пар из ноздрей. Возницы одеты в шинельки – значит, это за нами из части пожаловали. Путь, как сказал сопровождающий, неблизкий – больше двадцати верст, так что ползти будем часа три, не меньше.
Рассаживаемся по нескольку человек в сани на солому, прижимаясь друг к другу, чтобы в пути было не так холодно, и трогаемся в путь. Для начала заезжаем в штаб дивизии, чтобы разобраться с наличием «лишних» людей. Все выяснилось довольно быстро: буквально сразу после отъезда нашего сопровождающего в Москву в штаб пришли уточненные списки, где значилось уже не тридцать, а тридцать шесть человек.
От штаба дорога наша ведет к усадьбе Сахарово, которой когда-то владел генерал-фельдмаршал Гурко. А теперь там расположились недавно устроенные летние лагеря 143-го полка. Нас же, разумеется, собирались поселить не в палатках, а в частично пустующих помещениях усадьбы, которые в летний период предназначались для размещения штаба полка и подразделений обеспечения.
Впрочем, кое-какие службы размещались там и зимой, а располагавшееся неподалеку стрельбище активно использовалось. По приезде мы построились на расчищенном плацу перед главным зданием усадьбы, и к нам вышел высокий, статный командир, довольно еще молодой – лет тридцати, не больше. Кавалерийский башлык скрывал петлицы на шинели, и потому определить его должностную категорию на глаз было невозможно.
Скомандовав «Смирно!», Дубровичев, печатая шаг, подошел к высокому командиру и отрапортовал:
– Товарищ командир полка! Учебная команда начальствующего состава для представления по случаю прибытия на зимние сборы построена!
– Вольно! – скомандовал высокий, глядя на нас внимательным, даже немного озабоченным взглядом. Обычное русское лицо, немного курносый нос. Никаких особых, бросающихся в глаза черт или примет. Но не покидает ощущение, что где-то я его видел. В этой жизни или в той?
– Товарищи начальники! – прозвучал хороший «командный» голос комполка. – Я командир Сто сорок третьего стрелкового полка Сорок восьмой Кашинско-Тверской дивизии имени Тульского пролетариата Александр Михайлович Василевский. Начиная с этого момента, вы все считаетесь на действительной военной службе. Сейчас вам выдадут обмундирование и покажут ваши места в казарме. Знаков различия у вас не будет, потому что вы не проходили аттестации на должностные категории. Такая аттестация будет проведена по итогам сборов, а до тех пор все вы будете именоваться курсантами. Поскольку ваша учебная команда принадлежит к политсоставу, возглавит ее и будет непосредственно руководить прохождением вами сборов помощник военкома полка Филимон Яковлевич Гарц. – С этими словами вперед выступил прежде державшийся за плечом своего командира невысокий худощавый человек со впалыми щеками и глубоко посаженными глазами, с тонким носом и резко очерченной складкой близ плотно сжатых губ. – Желаю вам успешного прохождения учебы! Командуйте, Филимон Яковлевич! – коротко бросил Василевский, четко исполнил поворот налево и отправился к главному зданию усадьбы.
– За мной, шагом марш!
И, повинуясь команде, мы несколько нестройно зашагали к дверям, которые, как оказалось, вели в столовую. Уже темнело, и обеденное время давным-давно миновало, но о нас все же позаботились, что я тут же записал в плюс молодому комполка. Горячий обед после мороза, несмотря на его невеликие размеры и не слишком высокие кулинарные достоинства, пришелся очень кстати. После чего помощник военкома полка повел нас в каптерку. Там мы обзавелись шинелями, гимнастерками комсоставовского образца, которые именовались «рубаха-френч», галифе, ремнями, портупеями с кобурой, зимними шлемами, а кое-кто – и сапогами. Глянув на мои сапоги, каптер буркнул: «Сойдут за уставные». По тому же принципу некоторые новоявленные курсанты остались в своих френчах и галифе.
Остаток дня ушел на получение наганов в оружейке, знакомство нашего руководителя с доставшимися ему подопечными, на ужин, обживание в казарме, осмотр и чистку оружия, подгонку обмундирования, подшивание подворотничков и прочие важные армейские мелочи.
Сборы зимой – далеко не самое приятное времяпрепровождение. Хорошо еще, что большая часть занятий проводилась в классе, а не на открытом воздухе. Начали мы, однако, не с класса, а с посещения артиллерийских парков дивизии, где как раз проводились занятия приписного состава артиллеристов, призванных на краткосрочные двухнедельные сборы для отработки действий в зимних условиях. Для нас занятия были чисто ознакомительными – нам рассказали о материальной части и принципах боевой работы артиллерии дивизионного звена.
– Наша гаубичная батарея имеет на своем вооружении два типа сорокавосьмилинейных гаубиц, – рассказывал нам командир этой батареи, картинно положив руку на ствол орудия и любовно поглаживая его, – образца одна тысяча девятьсот десятого года на основе французского орудия фирмы «Шнейдер», произведенные на Обуховском заводе, и образца девятого года на основе немецкого орудия фирмы «Крупп», произведенные на Петроградском и Путиловском заводах…
– А какая лучше? – прервал рассказ бесцеремонный выкрик кого-то из нашей учебной команды.
– Какая? – поднял голову молодой командир. – Пожалуй, про разницу между клиновым и поршневым затвором я вам толковать не буду, а скажу так: лучше та гаубица, за которой ухаживают нормально, и она не подведет тебя неожиданно в бою. Вот так-то. – И, не давая задать других вопросов, продолжил: – Батарея состоит из шести таких гаубиц…
Переместившись по артиллерийскому парку, мы попали под опеку другого командира батареи. В отличие от первого, он был явно из офицеров еще старой армии. Видимо, только что завершились занятия с группой артиллеристов приписного состава, и командир батареи, утомившись, вел свой рассказ облокотившись на щит и ствол орудия и закурив папиросу:
– На вооружении батарей полевой артиллерии артполка дивизии состоит трехдюймовая полевая пушка образца одна тысяча девятьсот второго года. Вот эта самая пушка произведена на Путиловском заводе в одна тысяча девятьсот шестнадцатом году. Как следует из ее названия, пушка эта имеет калибр три дюйма, или семьдесят шесть и две десятых миллиметра («О, заметен уже переход на метрическую систему», – отметил я про себя). Она предназначена для ведения огня шрапнельным снарядом или фугасной гранатой весом шесть с половиной килограммов с начальной скоростью почти шестьсот метров в секунду на предельную дальность в восемь километров. Но учтите, что на такую дальность могут вести огонь только самые опытные наводчики, ибо прицельные приспособления пушки рассчитаны лишь на шесть и четыре десятых километра. Всего в батарее имеются шесть полевых пушек…
– А почему в парке только пять штук стоят? – спросил тот же бесцеремонный голос, что прервал и первого командира батареи.
– Да потому что шестую сделали на Пермском пушечном заводе в одна тысяча девятьсот двадцатом году! – в сердцах бросил военспец. – Вот и маемся теперь с ней, она у нас из ремонта не вылазит. То масло из цилиндров течет, то затвор клинит, а теперь вон новую пружину накатника ждем – старая лопнула…
В одном из классов, который мы заняли в дивизионной школе младших командиров, нам пытались ускоренным порядком впихнуть примерно те же знания, которые в течение более длительного времени получали командиры на курсах «Выстрел». Тактика сменялась военной топографией, военно-инженерное дело – занятиями по организации службы тыла. Немалая часть занятий была посвящена изучению материальной части оружия. Ну и, разумеется, не упускалось из виду ведение партийно-политической работы в войсках.
Как я успел понять еще по услышанным краем уха обрывкам застольной беседы в поезде и по последующим разговорам в казарме и в классе, наша учебная команда подобралась в основном, если не исключительно, из политработников, которые собственно в РККА не служили. Со мной проходили сборы комиссары из ЧОНа, Продармии, войск ВОХР и ВНУС, запасных воинских формирований, частей Всевобуча и т. д. Товарищ Аболин, шедший первым по алфавиту в списке команды, вообще служил комиссаром в военизированной охране Чеквалап. Разумеется, кадровики Наркомвоенмора совершенно справедливо решили, что таким кадрам нужно подтянуть в первую очередь командирскую подготовку.
Что касается матчасти револьвера Нагана и винтовки Мосина, то тут больших проблем не возникло – все курсанты были так или иначе знакомы с этим оружием.
То же самое касалось и гранат, хотя для меня они как раз были в новинку. Французская граната F.1 очень напоминала более позднюю нашу Ф1 (в просторечии «лимонку»), отличаясь от нее, пожалуй, только взрывателем. У французской гранаты капсюль-воспламенитель надо было перед броском наколоть, ударив дном наружной трубочки о какой-либо предмет (хоть о ладонь), предварительно сорвав за веревочную петлю защитный картонный колпачок. Граната Рдултовского неприятно удивила меня излишней сложностью конструкции. Пружину ударника надо было сначала взвести, так чтобы ударник удерживался зацепами оттяжки. Саму же оттяжку нужно было зафиксировать в прижатом к деревянной рукояти положении при помощи кольца, а ударник зафиксировать чекой. При броске соответственно надо было вытащить предохранительную чеку да еще сорвать кольцо. Сразу припомнилась фраза из «Школы» Аркадия Гайдара: «Дура! Кольцо снял, а предохранитель оставил…»
А вот когда в классе появились ручные пулеметы Льюиса и Федорова (фактически это была просто его автоматическая винтовка с 25-патронным магазином, поставленная на сошки), инструкторам из пульбата дивизии пришлось повозиться, вдалбливая в наши головы правила обращения с этими мудреными механизмами. «Льюис» не был для меня совсем уж чужим – в бытность Осецкого замначальника Западного сектора ВОХР по политчасти его наскоро обучили обращению и с этим агрегатом.
Затем мы перешли к изучению станкового пулемета Максима. Надо сказать, что с этим оружием хотя бы как-то знакомы были все, но большинство – только по внешнему виду. Да и для меня он был «черным ящиком» – как заправлять ленту и стрелять, представление имелось, во всем же остальном пришлось постигать науку вместе с прочими необученными курсантами.
– Взявшись в обхват за ручки затыльника, – цитировал по памяти дореволюционное еще наставление немолодой замкомандира пульбата, – нажать большим пальцем на застежку вперед и вверх и поднять крышку.
Выдав нам эту цитату, он сопроводил ее показом – медленным, но уверенным движением откинув крышку и мурлыча при этом себе под нос что-то вроде:

Ручки крепче обхвати,
На застежку поднажми.
Сделав это, не зевай —
Крышку кверху поднимай.

– Чтобы вынуть замок, надо правою рукою послать рукоять вперед до отказа, затем левою рукою взять за рожки боевой личинки и, удерживая замок от движения вперед, подать его несколько вверх… – продолжал свои пояснения наш наставник по пулеметному делу, также сопровождая их действиями и едва различимо напевая:

Дальше посложней урок:
«ВЫНЬ ИЗ КОРОБА ЗАМОК».
Сохранив во всем черед,
Рукоять пошли вперед,
А послав – не отпускай
И руки не отнимай…

Помимо «максима», нам пришлось осваивать еще и устройство пулемета Кольта-Браунинга. Как сказал наш наставник, это был в Красной армии второй по численности станковый пулемет после «максима», и потому с ним следовало ознакомиться. Но знакомство это было, так сказать, заочное, так как в дивизии таких пулеметов не было, и потому нам выдали на учебную команду один экземпляр наставления по этому пулемету, изданный штабом Особой группы войск Южного фронта в девятнадцатом году, строго-настрого приказав беречь его.
Вот поэтому вечерами в казарме я, как признанный самым ловким в обращении с печатным словом, вслух, с выражением читал описание материальной части пулемета Кольта, потому что иначе ознакомить всех было невозможно.
Занятия по партийно-политической работе с нами вел руководитель нашей команды Филимон Яковлевич Гарц. На первом же уроке его засыпали вопросами:
– Вот зовут вас – Филимон Яковлевич. А что же фамилия такая странная, вроде как нерусская? – допытывался один из курсантов.
– Это от деда пошло, – не смущаясь (видно, привык к таким вопросам), объяснил замвоенкома полка. – При старом режиме, еще при крепостном праве, был он крепостным помещика Гарца, из немецких баронов. Вот оттого и фамилия такая. У нас полдеревни через это Гарцами окрестили.
– А вот у вас в полку комиссар, – перевел разговор на другую тему Лев Исаакович Розенфельд («Уж не родственник ли какой нашего председателя СТО?» – мелькнула у меня мысль). – Так что, командир у нас не партийный, выходит?
– Выходит, – на этот раз немного раздраженно отреагировал Филимон Яковлевич.
– Отчего же не вступает? Или не берут? – продолжал наступать Розенфельд.
– Тут сложность, – чуть поморщился заместитель военкома. – Он из военспецов. Бывший штабс-капитан. Да и по происхождению – из поповского сословия.
Тут меня как будто прострелило. Василевский? Александр Михайлович? Штабс-капитан? Из священнослужителей? Так не тот ли это Василевский, что станет главой Генерального штаба? По всем параметрам он и есть. То-то меня беспокоило, что физиономия знакомая. Точно, он! Ну что же, у него в полку вроде обучение как раз весьма добросовестно было поставлено. Да и расположение части обустроено по нынешним скудным временам очень даже неплохо, и приварок есть, как мы смогли вскоре убедиться.
Его происхождение нам разъяснил Филимон Яковлевич:
– Как Григорий Иванович Котовский стал начальником снабжения РККА, так всем хвоста накрутил. Теперь у нас тут, при дивизии, несколько кооперативов. Вот с их доходов кое-что в котел и попадает. Да и с вещевым довольствием лучше стало, и со строительными работами, и с конской сбруей.
В подкрепление Гарцу к нам в полк разок наведался Булин Антон Степанович, начальник политуправления МВО, который прочел большую лекцию для всего командного и политического состава полка (а затем и для Сто сорок четвертого). Как и наш комполка, Булин в двадцатом году воевал на Западном фронте против белополяков в составе Шестнадцатой дивизии – кстати сказать, сравнительно недалеко от тех мест, где проходила и служба Осецкого.
Разумеется, на стрельбище нам тоже пришлось побывать. Упражнение из винтовки Мосина получилось у меня (как и у большинства моих товарищей) отнюдь не блестяще. Что поделать – не пришлось мне раньше из «мосинки» стрелять. Вот из ТОЗ-12, помнится, стрелял один раз, и из «калашникова» одиночными – тоже. Но эта здоровенная дура требовала особой сноровки, которая с наскоку не приобреталась.
– Как же так, товарищи, – укоризненно выговаривал нам инструктор по стрелковой подготовке, пока мы собирали с белого снега тускло поблескивавшие цилиндрики стреляных гильз, – наш полк сам товарищ Ворошилов отмечал за хорошую стрельбу, когда приезжал к нам в прошлом году! А вы… – Он с досадой махнул рукой.
Реабилитировать себя удалось при выполнении упражнения по стрельбе из нагана. Первым я в своей команде не стал, но показал один из лучших результатов, хотя это стоило мне долгих препирательств с инструктором, требовавшим, чтобы я стал в уставную стойку. Эти препирательства с ним успели мне порядком надоесть. Замолчав, я долго выслушивал его назидания, потом спросил:
– В бою тоже в этакую стойку прикажешь становиться, а? – С этими словами сую уже заряженный револьвер в кобуру, поворачиваюсь спиной к мишеням, потом резко разворачиваюсь обратно, правой рукой выхватываю револьвер, подхватываю его левой – и в быстром темпе, хаотично смещаясь, переступая сапогами по утоптанному снегу, выпускаю весь барабан по четырем выставленным в поле мишеням.
Инструктор покраснел от злости:
– Вы что себе позволяете?!
– Проверим мишени, тогда и будете на меня взыскание накладывать, – отвечаю ему примирительным тоном.
Результат оказался таков: первая мишень – 7, вторая – 7 + 9 + 7, третья 8 + 9, четвертая – 10. Пятьдесят семь из семидесяти – не снайпер, конечно, но вполне сносный результат. В норматив уложился.
– Вот видите! – говорю инструктору. – А из уставной стойки у меня так нипочем не выйдет. Да и как с ней в настоящем-то бою?
Инструктор потом долго ворчал про порядок, дисциплину, единообразное выполнение упражнений по стрельбе, утвержденные методики и т. д., но результат мне зачел.
Вечером в казарме, где витал извечный армейский аромат портянок, разгорелся оживленный спор: как учить красноармейцев, да и командиров тоже – строго по наставлениям или же надо приближать обучение к тому, что понадобится в реальном бою? Мои симпатии, конечно, были на стороне второго варианта, но нашлось немало политработников, которые чуть не слово в слово повторяли слова инструктора по стрелковой подготовке.
– Нельзя так людей готовить – кто в лес, кто по дрова. Ежели каждый для себя начнет порядки изобретать, то это тогда не армия будет, а махновщина какая-то! – горячился тот самый товарищ Аболин, который шел первым в списке нашей учебной команды.
– То есть раз наставление с нужным делом не сходится, то тем хуже для дела – так, что ли, по-твоему, выходит? – возражал ему другой.
Но способностей к демагогии товарищу Аболину было не занимать.
– Мы, как комиссары, должны понимать, – назидательно вещал он, – что перед нами стоит задача обеспечить дружную спайку новых призывов в Красную армию. А призываем мы молодежь с весьма различным уровнем грамотности, разных национальностей. Некоторые даже не вполне знают русский язык. Так как же тут обойтись без строгой дисциплины, без неукоснительного следования единообразному порядку и утвержденным наставлениям?
Однако и его оппонент оказался не лыком шит:
– Вот ты тут толкуешь о спайке красноармейцев разных национальностей. А что же ты сам, дурила, полез выяснять у заместителя военкома полка насчет его нерусской фамилии? Сам-то ведь Аболин – тоже небось не русского происхождения, наверное, из латышей будешь? И как же тогда насчет твоего пролетарского интернационализма?
Аболин смутился и стал оправдываться:
– Я ведь чисто из любопытства спросил. Имечко-то ведь у него ну совершенно русское – Филимон, – а фамилия какая-то чудная…
Завершали наши занятия показные дивизионные учения. Поскольку собственный кавалерийский полк 48-й дивизии в двадцать четвертом году был переброшен в ТуркВО, на борьбу с басмачами, взаимодействие с конницей отрабатывалось при участии Тверской кавалерийской школы имени Л. Д. Троцкого. Действиями конной батареи школы руководил пожилой, но, несмотря на это, сухощавый и подтянутый преподаватель с шикарными кавалерийскими усами, явно из бывших, одетый в длиннополую кавалерийскую шинель с синими «разговорами». Не выдержав, я полюбопытствовал, кто это, и нашел подтверждение своей догадке. Действительно, это был бывший полковник, по имени-отчеству Сергей Викторович, носивший странную фамилию Агока́с, не ассоциировавшуюся у меня ни с какой национальностью.
Когда после учений наша команда плелась к себе в казарму по обочине (строем, в колонну по три – а то как же!), мимо нас поротно, бодрым шагом, с песней топали молодые красноармейцы. До нас доносилось энергичное:

С отрядом флотским
Товарищ Троцкий
Нас поведет в последний бой!

Следующая рота пела другое, распевное, показавшееся мне до боли знакомым:

Да здравствует Ленин, вождь пролетарский,
Троцкий, Калинин и Луначарский!

Тут у меня все поплыло перед глазами. Как я мог забыть! Июнь двадцатого года, станция Себеж. Это пели красноармейцы отдельного батальона ВОХР, маршировавшие со станции после выгрузки из теплушек, доставивших их, почитай, от самой линии перемирия с латышами…
Воспоминания, до того прятавшиеся в каких-то дальних уголках памяти Осецкого, вдруг хлынули неудержимой волной.

Глава 12
Станция Себеж

Да, двадцатый год прочно засел в памяти Осецкого. Лихое было времечко, и воспоминания о нем были у него не самые радостные. Однако же стыдиться ему было нечего, и память охотно выпускала все накопившееся в ней на свободу, позволяя мне приобщиться к этому опыту. Воспоминания Осецкого вливались в память моей собственной личности, становились ее частью и воспринимались уже как свои собственные…
Партийная мобилизация в марте двадцатого года стала для меня неожиданностью. Разумеется, в годы Гражданской войны такие мобилизации проводились не один раз, и некоторые мои сослуживцы по Наркомату торговли и промышленности оказались посланы городским партийным комитетом на фронт. Но, закрутившись с делами по организации выезда в Германию для работы торгпредом и переживая срыв этой работы из-за капповского путча, я совершенно не задумывался о том, что партийная мобилизация может затронуть и меня.
«Раз у тебя военного опыта никакого нет, то как партиец со стажем будешь комиссаром. Как раз требуется укрепить войска внутренней охраны Республики», – напутствовали меня в Московском горкоме РКП(б). Решение партии оспаривать не приходится, и вот, получив предписание в Московском военном комиссариате, после долгих мытарств в холодных переполненных эшелонах добираюсь наконец до Смоленска и прибываю в штаб Западного сектора войск ВОХР. Однако комиссарствовать мне не пришлось.
Встретивший меня в штабе начальник Западного сектора ВОХР Касьян Александрович Чайковский оказался членом РКП(б), а потому, в соответствии с приказом Военного совета войск ВОХР от 28 февраля сего года о введении единоначалия в войсках ВОХР, комиссар ему был не положен. Это вовсе не значит, что меня оставили без дела. Безо всякой волокиты в тот же день превращаюсь из несостоявшегося комиссара в помощника начальника Западного сектора войск ВОХР по политической работе.
– Дел тебе хватит, – втолковывал мне Касьян Александрович. – Первым делом – это работа с пополнением. Бойцов не хватает. В батальонах всего по четыреста – пятьсот человек. Одно название, что батальон. В обожд вообще человек по триста.
– Извините, товарищ Чайковский, – вынужден прервать его. – Я ведь еще ни часу в войсках не служил. Поясните, пожалуйста, что это за зверь такой – обожд?
Начальник сектора ВОХР ухмыльнулся с выражением снисходительности:
– Обожд – это отдельный батальон охраны железных дорог. Ладно, не смущайся, осилишь, невелика наука. – Он еще раз улыбнулся, на этот раз скорее ободряюще, и продолжил: – Людей до штатов большая нехватка, да вот не присылают нам пополнения из центра, так что вся надежда – только на мобилизацию местного населения. Но вся штука в том, что ведь Запфронт в том же положении, что и мы, и они, конечно, все, что можно, подгребают под себя. А к нам попадает такой кадр… – Он махнул рукой. – Половина вовсе неграмотные, политическая сознательность на самом низком уровне, далеко не все готовы защищать Советскую власть, а крестьянство очень недовольно продотрядами. По лесам банды дезертиров прячутся, да и настоящие белобандиты есть, хотя всяких батьков у нас не так богато, как на Украине. Да, надо сказать, и среди старожилов наших тоже народ попадается всякий. Нас ведь в девятнадцатом году собирали с бору по сосенке – тут тебе и отряды Продармии, и охрана Главсоли, и железнодорожная охрана, и отряды ВЧК, и из чоновцов кое-кого подкинули. Разный народ, – повторил он, качая головой. – В общем, – закончил начзапсектора краткое посвящение меня в местные обстоятельства, – не откладывая бери все в свои руки. А то запустили мы это направление. Нажми на ликвидацию безграмотности среди бойцов, подтяни кадры политработников, поставь агитацию и пропаганду на должный уровень. Ну разберешься, что к чему. Сегодня устроишься на квартире, тебе в штабе подскажут, куда обратиться, а с завтрева и приступай.
Так начались мои вохровские будни. Штаты политотдела Западного сектора точно так же не радовали своей полнотой, как и штаты боевых подразделений ВОХР. Пришлось мотаться по всему сектору, охватывавшему Смоленскую, Минскую, Витебскую, Могилевскую губернии, выявлять в подразделениях грамотных, политически подкованных красноармейцев и сколачивать из них актив, на который можно было опереться и в политработе, да и просто в ликвидации безграмотности.
Вживаясь в работу Западного сектора войск ВОХР, я так и не разобрался до конца в системе подчиненности. С одной стороны, войска ВОХР подчинялись Наркомату внутренних дел, однако в оперативном отношении они подчинялись также и коллегии ВЧК, которая сама входила в состав НКВД. Но в составе войск ВОХР находились особые отряды, подчинявшиеся местным органам ВЧК непосредственно, хотя особые войска ВЧК формально вроде бы были ликвидированы и влились в восемнадцатом – девятнадцатом годах в состав войск ВОХР. Кроме того, наш Западный сектор войск ВОХР являлся кадровым резервом войск Западного фронта и в оперативном отношении подчинялся также и командзап.
Немалое время пришлось мне уделять подбору кадров для школы младшего комсостава нашего сектора, да и занятия в этой школе время от времени надо было проводить самому. Проведение политдокладов в подразделениях было постоянной составляющей моей работы. Хотя я очень плохо схожусь с людьми, и контакты с теми, кто еще не был знаком мне прежде, из-за этого крайне затруднены, партийный долг заставлял вести и индивидуальные беседы с красноармейцами. Без этого трудно было прочувствовать, чем дышит солдатская масса, и правильно построить политическую агитацию.
В этих хлопотах пролетел март, а в апреле двадцатого года поляки, нарушив перемирие, перешли в наступление против нашего Юго-Западного фронта, захватив Киев. В ответ командзап Гиттис, в соответствии с директивой РВС, нанес удар по полякам правым крылом своего фронта и Мозырской группой. В отсутствие серьезных пополнений удар был не слишком удачный. Немного продвинувшись вперед, наши войска под нажимом поляков попятились назад и даже сдали Минск. Поэтому теперь из тылов выскребалось все, что можно. В том числе и из войск ВОХР. Но что мы могли дать? На момент польского наступления в составе войск ВОХР Западного сектора осталось всего две отдельные стрелковые бригады двухбатальонного состава – 31-я и 41-я, несколько отдельных батальонов охраны железных дорог да несколько отдельных стрелковых батальонов, подчинявшихся местным органам ВЧК. Ну и отряды ЧОН, которые вообще не пойми кому подчинялись – то ли нам (в оперативном отношении), то ли партийным комитетам, то ли ВЧК…
В штабе сектора в Смоленске я столкнулся с командиром 31-й осбр Михаилом Ивановичем Смоленцевым. Батальоны его бригады – 128-й и 129-й осб – после взятия Минска поляками несли охранную службу в районе Борисова и Бобруйска. Его зычный голос, вещавший что-то с немалым темпераментом, был слышен издалека. Вхожу и тут же попадаю под прицел его быстрых глаз.
– А, комиссар! – Как-то не желал он выговаривать «заместитель начальника Западного сектора войск ВОХР по политической части». – Вот ты скажи, дело ли это – оголять тылы фронта?
– Не дело, – отвечаю. – Да что случилось-то?
– Еще не случилось. Но может случиться! – Михаил Иванович бьет кулаком по столу, от души, но соблюдая меру. – Гиттис хочет забрать у меня батальон для пополнения войск фронта. Мало ему, что Вторую осбр уже фактически отдали Четырнадцатой армии. Теперь и до моей бригады добрался, как есть раскассировать хочет! – На этот раз он уже не бьет кулаком по столу, а потрясает им перед собой.
– Угомонись, Миша! – прикрикнул на него Чайковский. – Надо будет фронту – так всю твою бригаду отдадим.
– Да? – запальчиво восклицает Смоленцев. – А что у него в тылах будет твориться, Гиттис подумал?
– Ладно, остынь, – продолжал нажимать на него начальник сектора. – Я тебя понял. Переговорю с командзап, попробую утрясти вопрос.
– Товарищ Смоленцев прав, – влезаю в спор, – у нас и так людей не хватает прикрыть все, что нужно. По сути, и брать-то у нас особо нечего. И так, сами ведь знаете, в конце девятнадцатого года отдали целую бригаду. А если еще возьмут, так тут такая анархия начнется, что Гиттис сам за голову схватится. Надо ему объяснить.
– Попробую, попробую, – уже более примирительным тоном отозвался Чайковский.
К счастью, жертвовать нашими скудными силами не пришлось. Вступивший 29 апреля в должность новый командзап Тухачевский издал директиву, согласно которой все войска Западного сектора ВОХР подчинялись РВС Западного фронта. Однако той же директивой Тухачевский предписал сохранить эти войска только для несения их специальной службы и запретил отвлекать их посторонними назначениями ввиду роста местного бандитизма в пределах Витебской, Смоленской, Гомельской и Псковской губерний.
Тухачевский всеми силами пытался исполнить пожелание начоперупресп довести численность дивизий до девяти тысяч штыков. Однако при практически полном отсутствии пополнений из центра сделать это было затруднительно. Все запасные полки были опустошены, с весьма неспокойной линии перемирия с Латвией была снята 11-я дивизия, а еще раньше – 51-я пограничная. Кое-что для фронта дали организации Всевобуча – и все.
Тухачевский подготовил новое наступление. Но и майская операция, предпринятая без сосредоточения значительных сил против польской группировки, которая как раз собрала ударный кулак для своего наступления, была малоуспешной. Белополяков поначалу вновь удалось потеснить, но они быстро оправились и нанесли контрудар. Впрочем, и наступление поляков большого успеха им не принесло – их остановили примерно на линии Полоцк – Бобруйск и по рубежу Западной Двины.
На фронте возникло некоторое затишье – бои продолжались, но без решительных усилий и, соответственно, без решительных результатов с обеих сторон. Именно в этот момент в нашем секторе ВОХР произошла передислокация – 151-й осб убыл в 107-ю осбр, на охрану Нижегородской железной дороги. Взамен же к нам из Саратовской губернии перекинули аж целую бригаду – 25-ю осбр. Все бы хорошо, да бригадой она была только по названию, ибо имела в составе лишь один батальон – 165-й осб.
Вот в роту этого вновь прибывшего батальона, которую расположили в Себежском уезде Витебской губернии, и надо было мне отправиться для проведения политзанятий. Да заодно и прощупать, как там с политико-моральным состоянием нашего пополнения.
При иных обстоятельствах от этой поездки можно было получить немало удовольствия. Себеж – старинный городок, очень живописно расположенный у северной оконечности узкой перемычки, разделяющей два красивых озера – Себежское и Ороно. Но военные будни позволяли уделять этим красотам – даже в самом лучшем случае – лишь мимолетное внимание.
Если до этого момента мои воспоминания… Мои? Осецкого, конечно. Хотя уже давно я почти не отделял собственную личность от личности Осецкого, эти воспоминания были все-таки его, а не мои. И вот его воспоминания, до этого момента лишь бегло скользившие по событиям, в которые он был погружен во время службы в войсках ВОХР, вдруг приобрели объемность, детальность, можно даже сказать – красочность. Вот и себежские озерные пейзажи вдруг вспомнились.
Стояла жаркая июньская погода, когда я (ну, пусть будет я: ведь теперь эти воспоминания принадлежат и мне тоже) отправился с попутными эшелонами сначала от Смоленска до Витебска, затем от Витебска до Великих Лук, а уже оттуда, проторчав двое суток на станции, – до города Себежа, уездного центра Витебской губернии (затем, с двадцать четвертого года, перекочевавшего во Псковскую). Разыскав казармы, где квартировала 2-я рота 165-го осб, нашел ротного командира – молодого парня с окающим волжским выговором, довольно-таки споро распоряжавшегося в своем ротном хозяйстве, предъявил ему свои бумаги и представился.
– Ну будем знакомы, – протянул он мне руку, мельком просмотрев бумажки. – Федор Иванович Рюриков. («Ого, – мелькнула непрошеная мысль, – прямо-таки «царь Федор Иоаннович» нарисовался».)
– Осецкий, Виктор Валентинович.
День уже начал клониться к вечеру, поэтому, не мешкая, роту (за исключением, понятное дело, караульных и исполнявших наряды) собрали для политбеседы во дворике у казармы. В помещение решили не идти из-за духоты по летнему времени. А во дворе росло несколько старых лип с пышными кронами, в тени которых можно было спастись от жары. Если бы они еще и цвели, то с их благоуханием дворик вообще превратился бы в райское местечко. Но для цветения было еще рановато.
Золотисто-розоватое предзакатное солнце уже начало цепляться за верхушки деревьев, и длинные тени накрыли почти весь двор. Красноармейцы рассаживались на нескольких скамейках, на вынесенных из казармы лавках, а для докладчика даже притащили стул и стол из красного уголка. Оглядев двор, прикинул численность роты. Да, негусто. Здесь около сотни, а всего, пожалуй, наберется не больше чем сотни полторы штыков.
Рассказав о внутреннем и внешнем положении Советской Республики, перехожу собственно к беседе. Вопросы посыпались как горох. И большинство – насчет разверстки.
– Мы линию Советской власти со всем нашим усердием поддерживаем, – степенно выговаривал парень лет двадцати двух – двадцати пяти (на мужика еще явно не тянет) в линялой, почти до белизны, гимнастерке, носившей следы довольно аккуратной починки. – Помещиков на штык, землю поделили, власть теперь сами избираем – все это хорошо. А вот то нехорошо, что землю-то дали, а хлебушек-то забирают! – с нажимом произнес он последнюю фразу.
– Точно! – поддержало его сразу несколько голосов. – И товар, считай, совсем на село завозить перестали! За так, выходит дело, хлеб отдаем! Это куда такое годится?
– Совсем не годится, – согласно киваю, и шум среди красноармейцев, несколько удивленных таким ответом «комиссара», стихает. – Не годится, а что делать прикажете? Вот смотрите сами: все главные хлебородные губернии были до последнего времени под белыми либо только-только освобождены. Дон, Поволжье, Кубань, Северный Кавказ, Оренбуржье… На Украине сами знаете что делается – с белополяками деремся. А где не поляки, так там банды гуляют. Где хлеб взять, чтобы город кормить?
– Так мы и сами бы дали, ежели не задаром, – с хитрым прищуром отвечает мне парень, заведший разговор.
– Ситец в обмен на хлеб пойдет? – спрашиваю его.
– А то!
– Знамо дело, пойдет! Поизносились все! – поддержали его многочисленные голоса.
– Так нету! – развожу руками. – Все фабрики стоят. И в Иваново, и в Павловом Посаде, да везде окрест Москвы. Стоят же они потому, что хлопок для ситца нужен, а он в Туркестане. А в Туркестане война. – Оглядываю вновь притихших бойцов. Задумались маленько. Уже дело.
– Та же история с плугами, косами, серпами, – продолжаю объяснять. – Нет для них металла. Урал до последнего времени под Колчаком был, Криворожье и Донбасс – тоже под белыми. Да заводы все в разрухе от войны, их еще восстанавливать надо.
– Так что же нам, выходит, отныне задаром жилы рвать, хлебушек растя? – выкрикнул кто-то из задних рядов.
– Нет, не задаром, – отвечаю. – Считайте, вы этот хлеб как бы взаймы Советской власти даете, пока война идет, чтобы старые порядки не вернулись да землю у вас помещики назад не отобрали. Вот добьем белых да польских панов, поднимем хозяйство – тогда и поставим все по уму. Вы городу хлеб будете давать за твердые деньги, а не за нынешние бумажки, город же вам за деньги эти нужный товар продавать будет.
– А коммунию на селе насаждать не будете? – опять прорезался голос из дальних рядов.
– Коммуна – дело добровольное. Права такого никто не имеет – насаждать, – отвечаю быстро и твердо, без колебаний. – Да и глупость это. Если кто, к примеру, артельно хочет землю обрабатывать, так такое дело можно сладить только по доброму согласию, иначе выйдет разор один, а не хозяйство. Артельно же хозяйничать прямая выгода есть. Вот скажите по чести, один хозяин потянет, чтобы у него и плуг железный был, и борона, и сеялка, и веялка, и крупорушка, и маслобойка?
– Не, одному не потянуть, – раздались нестройные голоса. – Это разве у немцев-колонистов такое есть, а нашему брату не поднять.
– Вот и я о чем. А артелью скинуться на это вполне можно, а потом сообща и использовать…
За такими разговорами не заметили, как на землю пали вечерние сумерки. Настало время ужина. Ели все вместе, получив по порции ячневой каши со следами какого-то подозрительного масла и запив этот «деликатес» взваром из сушеных яблок без сахара. Впрочем, по нынешним временам и ячка – божий дар. Кое-где на осьмушке хлеба в день сидят, да и ту не каждый раз получить удается…
После ужина командиры собрались в казарме, за выгородкой, где стояли их койки и где нашлось местечко и для меня. К нам еще во время политбеседы присоединился командир уездного отряда ВЧК, вполне соответствующий уже примелькавшемуся образу: несмотря на жару, на нем была кожаная куртка (правда, распахнутая), под полой куртки на боку виднелся маузер в обшарпанной деревянной кобуре. Облик довершали светлые серые глаза да короткие пышные усы пшеничного цвета и такие же вихры на голове. Как и командир роты, чекист был молод, ну, может быть, на два-три года постарше.
– Галькевич, Яков Исидорович, – солидно представился он. – Командир первого взвода третьей роты Седьмого осб. А проще – возглавляю Себежский уездный отряд ВЧК.
– И много вас? – интересуюсь. Ведь формально они тоже к ВОХР относятся.
Галькевич пожимает плечами:
– Откуда же много? Наш батальон – один на всю Витебскую губернию. А на наш уезд – полтора десятка штыков да полтора десятка сабель. Ну и уполномоченные в волостях, а при них помощников – хорошо если тройка наберется.
– И как же вы справляетесь?
– Как-то справляемся, – пожал плечами Яков Исидорович. – Надо справляться – и справляемся. Вот только недавно на севере, у границы с Псковской губернией, большая банда «зеленых» появилась. Очень большая. Хорошо хоть, что это, по всему видать, обычные дезертиры, а не настоящая контра. Но и эти делов натворить могут. Даром что уже от их грабежей вся округа стонет. Против них наших силенок маловато будет.
За разговором решили сообразить чайку да перекусить чем найдется. Свои еще не до конца подъеденные в дороге припасы – три вареных картофелины, маленький шматок сала, осьмушку хлеба и коробочку, где еще осталось немного сахарина, – выкладываю на стол, в общий котел.
– О, сахаринчик есть, – оживился «Федор Иоаннович», – все не пустой чаек хлебать будем.
– А что там с польского фронта слышно? – поинтересовался один из взводных. – Беседу-то вашу я слышал, но ежели подробнее?
– Если подробнее, то сейчас накапливаем силы для того, чтобы поддержать наше наступление на Украине. В мае вот пытались малыми силами поляка одолеть – не вышло. Панов с наскока не возьмешь, они вояки крепкие. Тут бить надо железным кулаком.
– Ну а как же польский пролетариат? – допытывается взводный.
– Эх, большие у меня сомнения насчет пролетариата, – говорю ему откровенно. – Уж больно сильно польскому народу паны голову независимостью задурили да тем, что москали ее якобы отобрать хотят. Так что на фронте они бьются – будь здоров.
Разговоры разговорами, а отбой надо уважать. Тем более что рота – вот она, за дощатой выгородкой. Состряпанный совместными усилиями второй ужин позволил ощутить некоторую сытость, и спать мы ложились в хорошем настроении. Ротный задул фитиль в керосиновой лампе («Надо же, у них тут и керосин в достатке», – успел подумать я сквозь подступающий сон), и казарма погрузилась в темноту.
Сколько я успел поспать – не помню, но явно недолго. Разбудило меня шевеление на соседних койках. Продрав глаза, приподнимаю голову и пытаюсь сообразить, в чем дело. Недалеко от меня в темноте смутно белеет нательная рубаха сидящего на кровати человека. Присмотревшись, узнаю ротного, Федора Рюрикова. Он как будто к чему-то прислушивается. Прислушиваюсь и я. Что это? Никак где-то вдалеке стреляют? Уж винтовочную пальбу за прошедшие три месяца я научился различать.
– Это вроде в стороне станции стрельба… – неуверенно бормочет комроты.
И тут в глухие, отдаленные звуки винтовочных выстрелов вклинивается столь же отдаленная, но явственная дробь пулеметной очереди. Затем, немного погодя, еще одна.
– Р-р-ота, подъем! – неожиданно орет во всю глотку Федор Иванович и вскакивает с постели, ловко наматывая на ноги портянки. Не успеваю еще проделать ту же процедуру, как дверь в закуток с треском распахивается, и к нам влетает Галькевич.
– «Зеленые»! – кричит он еще с порога. – На станцию напали! Штыков за двести будет, если не все триста! – И уже тише: – Ну вот, как будто накаркал.
В казарме уже раздавался топот сапог. Выскочив вслед за всеми, на ходу расправляя складки на гимнастерке под поясным ремнем, на котором болталась кобура с наганом, пытаюсь в ночной тьме что-то разглядеть. Хорошо, что ночь лунная, и через какое-то время в мелькании подсвеченных луной темных силуэтов уже могу различить строящуюся ротную колонну и выкатывающиеся из сарая конюшни две пролетки с пулеметами.
Галькевич и Рюриков подскакивают ко мне:
– Товарищ Осецкий… Виктор Валентинович… – начинают они хором, – вы у нас тут старший. Принимайте командование.
Ага, щас. Я вам тут накомандую. Однако ронять достоинство не годится.
– Яков Исидорович, что на станции? – Первым делом по воинской науке, кажется, нужно уяснить обстановку.
– Банда. Большая. Человек двести пятьдесят, а то и триста, – отрывисто сообщает Галькевич. Похоже, еще не отдышался – видно, бежал бегом. – Тут на станции охрана не наша. Считается – прифронтовая полоса. Поэтому охраняет взвод Идрицкого железнодорожного дивизиона Запфронта. Банде – на один укус. Они стеганули пулеметами, положили сразу несколько человек. Остальные откатились на небольшую высотку возле станции. Самые смелые еще постреливают из кустов.
– Сколько до станции?
– Почти четыре версты.
Плохо. Пешим порядком это не меньше часа.
– Конница есть?
Опять отвечает Галькевич:
– На весь уезд – моих полтора десятка.
Да, против трех сотен они навоюют…
– Тогда остается одно: посадить на пролетки по нескольку бойцов для прикрытия – и пулеметы вперед. Хотя бы попытаться пугнуть и отогнать, если удастся. – И в самом деле ничего лучше придумать не могу.
– Годится! – азартно восклицает Галькевич. А Рюриков мнется – это ведь ему свои пулеметы отправлять в неизвестность. Но и банду просто так упускать не хочется. Наконец он решается и выкрикивает слова команды.
Трогаю его за плечо:
– И накажи пулеметчикам, чтобы не геройствовали. За полверсты до станции пусть остановятся и оттуда стреляют. Банду им одним все равно не побить, а подставляться ни к чему. Не то подберется какой лихой бандит на гранатный бросок…
Пролетки унеслись вперед, а мы вместе с ротной колонной скорым шагом пылим по дороге к станции.
– Федор Иванович, – окликаю ротного, – надо бы поскорей. Скомандуйте «бегом!», а чтобы людей не утомлять, через минуту-другую опять на шаг переходите. Передохнут бойцы – и опять бегом.
Так, короткими рывками с передышками, мы и двигались. Впереди по-прежнему звучала все более громкая, по мере приближения к станции, винтовочная пальба, в которую время от времени вплетался перестук пулеметов. Но когда, по словам Галькевича, до станции осталось с полверсты, винтовки хлопнули несколько раз – и все затихло. Что там такое? Банда ушла? Или затаилась в засаде?
– Надо бы разведку вперед выслать, а то как бы не нарваться, – обращаюсь к ротному. Но меня перебивает Галькевич:
– Я сразу послал к станции конные разъезды, должны бы уже и доложить…
В этот самый момент на дороге раздается перестук копыт, крики «Стой! Кто таков?» – и из темноты появляется всадник.
– Товарищ Галькевич! – кричит он прямо с седла. – Банда ушла! Склады разграбили, покидали, сколько влезло, на подводы – и деру. На Шуты, и там, на развилке, свернули налево, на Глазково.
– Разведка за ними пошла? – встревоженно уточнил командир отряда ВЧК.
– А как же! Мы дело знаем! Васильич со своими висит у них на хвосте, – отозвался конный.
Выйдя в конце концов на станцию, мы застали там горящее станционное здание, два больших пакгауза с распахнутыми настежь воротами. В свете пожара, у здания станции, на путях и рядом с ними можно было разглядеть несколько трупов. На переезде валялась связка сапог, которую тут же подхватил кто-то из красноармейцев.
– Отставить, Луценко! – закричал знакомый взводный, интересовавшийся накануне делами на польском фронте. – Это народное имущество, и его надо вернуть в сохранности. Мы же не бандиты какие!
Тут на станцию наметом выскочил еще один кавалерист.
– Товарищ Галькевич! Не доходя Глазково, опять налево свернули. На дорожку, что к Логунам идет, – закричал он, осаживая и разворачивая коня, и, не дожидаясь ответа, под дробный стук копыт вновь исчез в темноте.
Голос Якова Исидоровича сразу посуровел:
– К Логунам? Это что же выходит, они на тракт намылились, что на Заситино идет? Никак за кордон хотят уйти, в Латвию! Черт, не догоним же пешими-то! – Он с досадой хлопнул себя кулаком по ладони.
– А по железке? – поинтересовался я.
– По железке? – переспросил Галькевич. – По железке… Вон состав на путях стоит, и, как я знаю, теплушки пустые. Надо бригаду паровозную найти… – Он завертел головой и, увидев маленькую группу бойцов, подтягивающуюся к станции откуда-то со стороны, воскликнул: – Вот! У желдорохраны спросим! Они на станции сидят, все должны знать.
В течение четверти часа не только выяснилось, что бригада ночует в одном из домиков маленького хуторка рядом со станцией, но и подоспевший отряд ВЧК извлек машиниста, его помощника и кочегара из постелей и доставил на станцию. Вскоре паровоз спешно заправляли водой, красноармейцы закидывали в него дрова, а в топке уже разгорался огонь. Нужно было как можно быстрее разогреть паровоз, чтобы развести пары.
Одновременно началась погрузка в теплушки. Странный облик пулеметов, которые, сняв со станков, затаскивали в вагон, привлек мое внимание. Спрашиваю Романова:
– Что это у вас за пулемет такой странный? Кожух гладкий, а на конце ствола – раструб?
– Так это переделка из трофейного, из австрийского системы Шварцлозе, – поясняет тот.
– А второй? Вроде «максим», но почему на треноге, а не на колесах?
– «Максим»-то он «максим», – вступает в разговор один из взводных (как раз вроде командир пулеметного взвода), – да только производства английской фирмы Виккерс. Потому и тренога. И гильзы из него не вверх, а вниз летят, – продолжает он свои пояснения, – механизм там немного иначе устроен, поэтому наши, которые с «максимом» знакомы, с энтим механизмом путаются. Стреляет-то он исправно, вот только с патронами к нему плохо. Остатки подъедаем – он, зараза, только английские жрет. Сбросили нам всякое иностранное барахло со старых складов. Машинки-то эти – еще довоенной поставки, кажись, аж девятого года, и сделаны были под английский патрон. Мы же вроде как не на фронте, нам и такое сойдет. Вон «шварцлозе»-то, его все ж таки под трехлинейный патрон переделали. Он нам с разбитого бронепоезда, от беляков достался. Хорошо, нашлись умельцы, приспособили под него станок Соколова от искореженного «максима».
– Да и с таким барахлом все лучше, чем совсем без пулеметов, – философски замечает ротный.
В вагоны грузится и небольшой отряд ВЧК – те самые полтора десятка красноармейцев, один из которых тащит на плече уже знакомую мне толстую трубу ручного пулемета «льюис».
– Успеем? – тревожно спрашиваю Рюрикова, когда машинист после долгого напряженного ожидания отрапортовал о готовности к отправлению. Опередив ротного, мне отвечает Галькевич:
– Должны. До Заситино отсюда аккурат семнадцать и три четверти версты по железке. По тракту примерно столько же. Банде туда идти не меньше четырех часов. С тех пор как они со станции сдернули, прошло где-то часа полтора. Нагоним. Нам-то ходу туда минут тридцать – сорок.

Глава 13
Заситино, Исса, Посинь… и французские поэты

Издав протяжный гудок, паровоз, натужно пыхтя, потащил со станции наш состав из пяти теплушек и одной платформы. Уже в скрипящем и громыхающем на стыках вагоне, где царила почти полная тьма, спрашиваю практически невидимого в этой тьме Галькевича:
– Ты ведь местный, себежский? Места эти знаешь?
– А как же! – гордо отвечает командир чекистов.
– Так подскажи, где и как бандитов перехватить можно.
– Пядышев! – крикнул в ответ чекист. – Пядышев! Тащи сюда мою командирскую сумку! И фонарь запали!
Вскоре фонарь уже осветил небольшой пятачок перед нами слабым колеблющимся пламенем свечи, спрятанной за пыльным стеклом. Яков Исидорович извлек из планшета сложенную карту и аккуратно развернул ее у себя на коленях.
– Вот смотри, – начал он водить пальцем по карте, – большак идет на Заситино и дальше до линии перемирия. И вот тут, не доходя Заситино, есть одно место, которого банда никак миновать не может. Без подвод они, может быть, и прошли бы инако, а с подводами – никак. Тут два мостка через Иссу. С подводами – только по ним.
– А почему два мостка? – спешу уточнить у Галькевича.
– На карте оно плохо видно, но Исса здесь делится на два рукава. Потому и мостов два, – пояснил командир отряда ВЧК. – Вот у этих мостов и надобно банду встретить. Поставить пулеметы – и вдарить! – энергично махнул он рукой, сжатой в кулак.
Вглядываясь в карту, задаю уточняющий вопрос:
– Хорошо, напорются они на пулеметы, бросят подводы и кинутся в лес – вон он, у самой дороги, с северной стороны. Или вон еще проселок на юго-восток обозначен. Вот, где «Хорошки» написано. Хутор, что ли? Туда тоже могут свернуть. Что тогда?
– Правильные вопросы задаешь, – присоединился к разговору Рюриков, – а говорил, не военный. Надо с севера у дороги, аккурат на самой опушке, еще засаду ставить, и туда – второй пулемет.
– А если кто на Хорошки свернет? – напоминаю о своих сомнениях.
– У Хорошек тогда моих в засаду поставим, с «льюисом», – предлагает Галькевич.
– Нет, – качаю головой, – если они в этом месте на засаду наскочат, то смогут сразу в лес с дороги кинуться. Лучше пулемет у самой развилки дорог поставить. Тогда им и дорогу на Хорошки перекроем, и назад по тракту не дадим рвануть.
– А говорил – не военный! – еще раз выдал Федор Иванович. – Соображаешь! Тебя бы командиром поставить, опыта бы набрался – и, глядишь, на батальон, а то и на полк бы вышел!
– Соображать не только на войне надо. В мирном времени как бы не сильнее соображалка нужна. – Вот не прельщает меня военная карьера, и все тут.
– Не, мир – не война, там так крутиться не надо, – возражает Рюриков.
– Не скажи, – качает головой Галькевич, по всему видать, более подкованный, да и более опытный. – Вот ты знаешь, какими путями можно из нашей нынешней разрухи в будущую Коммуну дойти?
Комроты промолчал, видимо сразу не найдя что ответить.
– Вот то-то же! – осадил его чекист.
– Ладно, revenons á nos moutons, – сорвалось у меня. Черт, за языком следи, шляпа! – Чево? – тут же недоуменно воскликнул Федор Иванович.
– Так, французская поговорка, – пришлось оправдываться. – Означает: вернемся к делу. У меня еще один вопрос: хотя бы и тремя пулеметами, но всю банду в темноте мы не положим. Сколько-то наверняка ускользнет. Разбегутся по лесам, а кто-то, глядишь, за кордон в обход пойдет. Исса-то, смотрю, невелика, ее и вброд одолеть можно.
– Вброд-то можно, тут и впрямь неглубоко – кое-где всего полсажени будет, ну а где и по шейку, – согласился Галькевич, действительно хорошо знающий здешние места. – Только вверх по течению от мостов искать нечего – там по берегам такая топь, что и знаючи не пролезешь.
– А вниз? – интересуется ротный.
– Вниз по течению тоже порядком заболочено. Но кто энти места знает, может тропку и сыскать.
– Тогда дозор надо к северу пустить, – предлагаю свое решение. – После начала боя отделением пройтись по течению версты на две-три, поглядеть, не пытается ли кто вброд перебраться.
– Лады, – кивнул Рюриков.
Тут к перестуку вагонных колес добавился глухой «железный» гул, быстро прервавшийся. «Никак, мост переехали», – догадался я.
– Ах, неправильно все это! – вдруг воскликнул командир отряда ВЧК.
– Почему ж неправильно? – возмутился ротный. – Товарищ комиссар все по уму расписал…
– Да я не об этом! – мотнул головой Галькевич. – Ну не должны «зеленые» за кордон тикать. Что дезертирам-то местным в Латвии энтой самой делать? Не понимаю… Плохо дело.
– Почему плохо? – Мне тоже стало тревожно при виде нешуточного беспокойства, посетившего чекиста.
– Плохо – оттого что не понимаю. Того и жди, пакость какая учинится, – ответил он.
Тут состав заскрипел и стал притормаживать.
– Что, уже Заситино? – спрашиваю у Галькевича.
– Нет, железка в само Заситино не заходит. Станция Посинь от села в двух верстах. Но и на станцию мы не пойдем. Я дал команду примерно за версту до станции остановиться, почти сразу, как мост через Иссу переедем. Здесь проселок должен быть вдоль Иссы. Он нас прямо к самым мосткам и выведет. Тут нам ходу полчаса с гаком будет.
Состав последний раз скрипнул и остановился.
– Из вагонов! Выходи строиться! – закричали взводные.
В кромешной тьме, лишь слегка рассеиваемой призрачным сиянием неполной луны, рота стала собираться у вагонов. Галькевич, пробежавшись сначала вперед, а потом назад от состава, обнаружил все-таки нужный проселок – скорее широкую тропу, – и рота стала постепенно выползать на нее. В не слишком стройной колонне можно было разглядеть нескольких человек, тащивших на своих спинах тяжеленные пулеметы и отдельно – станки для них. Справа от тропы, где-то в сотне шагов, угадывалась сплошная темная полоса. «Не там ли речка?» – мелькнула у меня мысль.
– С тропы не сходить! – крикнул Галькевич. – Тут места болотистые, особливо по правую руку, вдоль реки!.. Эх, – пробормотал он под нос через несколько мгновений, – сюда хотя бы пару трехдюймовок! Поставили бы их на Грым-горе, накрыли бы тракт шрапнелью – и такого бы шороху на бандитов навели, что потом их только причесать маленько пулеметами – и дело в шляпе!
Не прошло и часа, как дорожка вывела нас к мостам через Иссу. Расположенные близко, всего саженях в сорока друг от друга, небольшие рукава (по дюжине шагов в ширину) речки с быстрым течением имели невысокие берега, поросшие ивняком, и влажную, болотистую пойму. Поэтому, когда я шепнул Рюрикову: «Давайте, Федор Иванович, командуйте ротой», – он расположил «виккерс» поодаль от реки, где местность начинала полого повышаться и стала заметно суше, саженях в тридцати от ближнего моста, так что мостик через второй рукав даже не просматривался в темноте. Но лежали они на одной линии, так что ошибиться было невозможно – оба моста одновременно попадали в сектор огня пулемета.
– Первый и второй… отставить, первый и третий взводы – занять позиции справа и слева от моста! – командовал ротный. – Выделить по отделению от каждого взвода – отрыть окопчик для пулемета. Да не ловить ворон: бандиты вот-вот заявятся. Самим тоже окопаться!
– А почему отставить? – интересуюсь из-за своего неуместного, но тем не менее неистребимого любопытства.
– Так второй-то взвод остался дежурным в казармах, – пояснил недалекому комиссару ротный. – Четвертый взвод, бегом, занять позиции за мостами, слева вдоль дороги, на опушке леса! Первое отделение – пока на месте! Михеич, – обратился комроты к немолодому (во всяком случае, на нашем общем фоне) командиру пулеметного взвода, – бери со своим расчетом «шварцлозе» и сам с ним присоединяйся к четвертому взводу. Будешь там командовать всей засадой.
– Первое отделение четвертого взвода! Ноги в руки – и вперед, к развилке дорог. Поддержите команду чекистов. Товарищ Галькевич у вас будет за старшего.
Красноармейцы в лихорадочном темпе уже отрывали ячейку для пулемета. В воздухе мелькали лопаты, песчаная почва поддавалась быстро… И я и Рюриков, пройдя вперед, к дальнему мосту, до боли в глазах всматривались в темноту – туда, куда ушли наши товарищи и откуда вскоре должна была появиться банда (если командир отряда ВЧК верно угадал ее намерения). Текли минуты томительного ожидания. Ночная тьма нехотя стала уступать место серым предрассветным сумеркам, когда впереди послышался неясный шум и вскоре, на пределе видимости, на дороге стала угадываться какая-то темная масса, постепенно приближавшаяся к нам.
– Притопали, субчики, – прошипел сквозь зубы ротный, мы с ним синхронно развернулись и быстрым шагом вернулись на позицию засады.
– Передать по цепи: приготовиться к бою! – негромко бросил Федор Иванович, выйдя к пулемету, уже обзаведшемуся неким подобием окопчика. – Хлопцы, слушайте все! Главное – выбить у них пулеметы! Поэтому весь огонь – на них, пока не задавим! Зря патронов не жечь, бить только прицельно! А теперь всем – тихо! Без приказа не стрелять!
Ротный продемонстрировал железную выдержку, выжидая до предела, и скомандовал «Огонь!» – только когда первые бандиты уже миновали ближний к нам мостик.
…Бой оставил у меня впечатление какой-то яростной сумятицы. Грохот нашего «виккерса», разорвавший ночную тишину, частая винтовочная пальба с обеих сторон… Яркая бабочка дульного пламени, осветившая пулемет, установленный на одной из бандитских подвод, вскоре погасшая после удачной очереди с нашей позиции… Такое же дульное пламя пулемета, ударившего с опушки, но казавшееся издали узким длинным факелом… Разрывы ручных гранат… «Как бы не достали наших пулеметчиков!» – обожгла меня тревожная мысль…
Разгром мы учинили страшный. Пространство перед мостом, на мосту и между мостиками было усеяно убитыми, ранеными и просто упавшими ничком, спасаясь от губительного огня. Между мостами остались три подводы, так и не успевшие развернуться и покинуть место побоища. В оглоблях одной из них билась раненая лошадь, пока чей-то винтовочный выстрел не положил конец ее мучениям. Две другие лошади, как ни странно, уцелели.
Наш «виккерс» уже молчал – целей перед ним больше не было, – а вот два других пулемета своим дробным перестуком, врывавшимся в винтовочную трескотню, посылали нам сигналы о том, что там еще идет бой.
– Э, Федор Иванович! А дозор вдоль речки послать? Не пора? – напоминаю ротному, о чем договорились перед боем.
– Верно, – отзывается он. – Первое отделение первого взвода! Приказываю пройти налево вдоль реки две версты. И смотрите в оба – не полезут ли какие бандиты вброд.
– Пожалуй, и я с вами, – поднимаюсь с земли, отряхиваясь и засовывая в кобуру наган, из которого так и не сделал ни единого выстрела. Получается, совсем без дела весь бой просидел. Так хотя бы в дозор с бойцами схожу. Да и настроение бойцам поднять не грех: одно дело вместе со всеми бандитов встретить, а другое – маленькой кучкой, без командиров за спиной, на врага напороться. Пусть уж хотя бы я с ними пойду – все будут чувствовать, что их одних не бросили.
Сумерки становились все светлее. Мы шли вдоль западного рукава Иссы, внимательно поглядывая на противоположную сторону. Бой уже затих, и лишь несколько раз до нас донеслись отдаленные винтовочные выстрелы. Через полчаса наш дозор вышел к тому месту, где рукава Иссы вновь сливались в единое русло. Было видно, как речка быстро несет свои воды на север, кое-где закручиваясь в маленькие водовороты. Над поверхностью воды поднимались полосы тумана. Исса парила в прохладном предутреннем воздухе…
Внезапно шедший рядом со мной красноармеец указал рукой на противоположный берег:
– Товарищ комиссар! («Вот же привязалось прозвание…» – подумалось мне). Гляньте! Никак, кустами пробирается кто-то!
Тут с нашей стороны гулко хлопнула винтовка, а с противоположного берега ей ответила дробь пулемета. Бойцы попадали на землю, и я вместе с ними. Единственная мысль, которая мелькнула у меня при этом: «Мать вашу за ноги и пополам! Вот нарвались!»
Через какое-то время, проклиная сырую, пропитавшуюся влагой почву, от которой насквозь промокли галифе и гимнастерка на животе и на локтях, осторожно приподнимаю голову. Рука будто сама собой тянется к кобуре, пальцы откидывают клапан и обхватывают рукоять. Кусты мешают смотреть, но в предрассветных сумерках стало уже достаточно светло, и сквозь сплетение ветвей удалось разглядеть по меньшей мере двоих человек, бредущих по грудь в воде к нашему берегу. Первый держал на плечах винтовку, второй, в поднятой на уровень головы правой руке, – маузер. Мои попытки взять бандитов на мушку нагана сначала оказались безуспешными – ветки все же мешали прицеливаться. Но кто-то из красноармейцев сумел сделать то, чего не удалось мне, и по бандитам ударил выстрел трехлинейки.
Каков был результат – непонятно, потому что в ответ с того берега вновь хлестнула пулеметная очередь, пройдясь по кустам, за которыми мы прятались. Однако бойцы дозора не все оказались робкого десятка. В той стороне, откуда били короткие очереди, вдруг плеснул гранатный разрыв, и пулемет тут же заткнулся. Ободренные этим, красноармейцы открыли довольно частую пальбу по противоположному берегу. Но тут пулемет опять ожил, да вдобавок дважды рванули гранаты уже на нашем берегу, причем одна из них – всего в десятке шагов от меня, так что сверху посыпались кусочки веток, срезанные противно взвизгнувшими осколками.
Когда опять осмеливаюсь поднять голову, вижу, что дело плохо. Бандиты под прикрытием пулемета возобновили форсирование реки, на этот раз переходя ее вброд двумя группами, выше и ниже того места, где засел красноармейский дозор. Верчу головой, стараясь понять, не вылез ли уже кто на наш берег. И точно – вон, зашевелились кусты у кромки берега. Не задумываясь, палю из револьвера в ту сторону раз, другой. Меня поддержала винтовка залегшего неподалеку бойца.
Однако и бандиты не остались в долгу. Когда я приподнялся, чтобы выпустить во врага очередную пулю, навстречу мне метнулись два стремительных силуэта, и буквально в двух-трех шагах от себя я увидал вскинутую для выстрела руку с зажатым в ней наганом. Пламя выстрела ударило, казалось, прямо в лицо. Страшный удар в левую сторону головы – и на меня обрушилась тьма.
Сколько мне пришлось проваляться без сознания – не знаю. Но, видимо, недолго, потому что сквозь туман беспамятства до меня стали долетать звуки, которые начали складываться в слова…
– …Непременно добраться до Риги… он поможет… любой ценой доставить… я ранен… возьмешь книгу и часы… запомни адрес…
Тут до моего затуманенного сознания вновь долетели глухие звуки выстрелов. Коротко рыкнул и сразу умолк пулемет. Вновь выстрелы…
Очнулся от дикой боли в голове и неудержимого позыва рвоты, когда чьи-то руки попытались приподнять меня. Когда мой желудок, после нескольких мучительных спазмов, освободился от ужина, сознание чуть-чуть прояснилось.
– Что… бандиты? – еле ворочая языком, как-то пытаюсь сформулировать вопрос, неясно бродящий в моей больной голове.
– Всех побили! – торопливо успокаивает меня один из двоих красноармейцев, закинувших мои руки себе на плечи. – Двоих даже повязали!
– А… там… у моста? – несмотря на донельзя отвратительное состояние, что-то заставляет меня продолжать допытываться.
– И там побили! Чуть не сотню в плен взяли. И подводы все у нас, – той же торопливой скороговоркой выпаливает победную реляцию красноармеец.
– Потери… наши? – Черт, как же тяжело выговаривать такие простые слова!
– У моста четверых насмерть, и ранено семеро. А что за мостами – того еще не знаем. И из ваших двоих наповал да четверых подранило. Один очень тяжелый.
– Не могу… стоять. Тошнит. Лучше… прилягу, – с трудом выдавливаю из себя, и красноармейцы опускают меня на траву. Один из них приподнимает мне голову и начинает неумело бинтовать ее, бормоча себе под нос:
– Кровищи, кровищи-то эвон сколько натекло…
Проходит еще где-то с четверть часа или больше, и вместе с конским топотом передо мной появляется Галькевич.
– Живой? – первым делом спрашивает он.
– Живой… – Лежа разговаривать немного полегче.
– Что тут у вас приключилось?
– Бандиты на нас вышли… С пулеметом… зараза! – Я дернулся от неловкого движения красноармейца, завязывавшего бинт у меня на голове.
– Этот, что ли? «Мадсен»? – Яков Исидорович махнул рукой куда-то в сторону. Осторожно поворачиваю голову и вижу необычный, незнакомый мне раньше ручной пулемет на сошках, с гнутым магазином, торчащим сверху.
– Должно быть, этот…
– А мы «максим» и «кольт-браунинг» взяли, – гордо заявил чекист. – У «максима» только дырку в кожухе заделать – и будет как новый.
– Потери большие? – Этот вопрос не дает мне покоя.
– Человек пятнадцать убитых и раненых больше трех десятков, – сокрушенно покачал головой Галькевич. – Больно большая банда оказалась. Но мы им врезали крепко. Почти сотню положили, полторы сотни без малого повязали. Конечно, по мелочам утек кое-кто, не без этого.
– Товарищ Галькевич… Обязательно надо найти… у бандитов часы и книга… говорили о них… – Тут силы меня оставляют, и все вокруг опять застилает туманом беспамятства.
Хлопоты командиров по погрузке отбитого имущества в теплушки, по размещению части раненых в Заситино, по организации конвоирования пленных в Себеж проходят мимо меня. На импровизированных носилках путешествую до нашего состава и отправляюсь с ним обратно в Себеж.
Именно там, когда я, немного придя в себя, закинув руки на плечи красноармейцам, ковылял от состава к поджидающим раненых подводам, и донеслись до меня песни, так неожиданно напомнившие мне во время сборов под Тверью об этом эпизоде моей службы в войсках ВОХР. Два взвода, построившись, маршировали со станции к казарме, и до нас доносилось энергичное:

…Товарищ Троцкий
Нас поведет в последний бой!

Следующий взвод пел другое, распевное, протяжное:

Свищут снаряды, трещат пулеметы,
Их не боятся красные роты…

В госпиталь мне, конечно, соваться было ни к чему – не хватало еще отнимать койку у красноармейцев, действительно нуждающихся во врачебном уходе. Обошелся тем, что местный фельдшер быстренько обработал и заштопал мне рану.
На следующий день чувствую себя немного лучше. Тут-то и пришла пора поделиться с командиром отряда ВЧК услышанным. Он заявился ко мне не один, а в компании со своим начальником, уездным уполномоченным губернской Чрезвычайной комиссии, с которым вместе весь прошлый день занимались допросами пленных бандитов.
– Ну что сказать, товарищ Осецкий. И в самом деле у одного из убитых бандитов нашлись часы фирмы «Карл Мозер» и книга на иностранном языке. – Глава уездной чрезвычайки последовательно выкладывает передо мной на стол эти предметы.
Точно, «Мозер» – не на цепочке, как обычно, а на слегка потертом кожаном ремешке, так что его можно на руке носить. И книга. Беру ее в руки. Стихи французских поэтов. Бодлер, Рембо, Аполлинер… Зачем и куда несли все это бандиты? Куда… Кажется, слышал же что-то? А! Вот!
– Они это зачем-то в Ригу должны были доставить, – рассказываю чекистам. – Я ведь, пока валялся в беспамятстве от ранения, на несколько минут оклемался и слышал обрывки разговора.
– В Ригу? – недоверчиво переспрашивает глава местной ЧК. – Какие могут быть дела у местных дезертиров в Риге?
– Чтоб я знал… – Попытка покачать головой отзывается в ней болью и тошнотой.
– Да не похожи были те, на ком мы это взяли, на простых «зеленых», – влезает Галькевич. – Скорее, приблудные какие. Хотели, верно, под шумок, пока банда с нами сцепится, за кордон улизнуть.
– А пленные? – задаю естественный вопрос. – Сказали что-нибудь?
– Толку с тех пленных! – кривится уездный уполномоченный. – Твердят одно: ничего не ведаем, батька приказал пойти с энтими, тропу им через болота показать. А кто такие «энти» – дескать, знать не знаем. Самих же не спросишь уже – положили всех.
Потолковав вокруг да около еще с четверть часа, так ничего больше и не родили.
– Ладно, – промолвил главный местный чекист, прощаясь, – дело темное, как тут что выяснять – совсем непонятно. Ты человек грамотный, языки знаешь – бери эту книжку себе. Полистаешь на досуге, может, и додумаешь чего. А часы… часы тоже возьми себе. Считай, награда тебе за храбрость в бою.
– Пулю схлопотать – невелика храбрость, – бормочу в ответ вместо благодарности.
– Не петушись, товарищ комиссар! – легонько хлопнул меня по плечу Галькевич. – Первый раз ведь в настоящем бою?
– В настоящем? Первый.
– Вот! И не оплошал, звания комиссарского перед красноармейцами не уронил!
– Сколько говорить: не комиссар я. Другая у меня должность.
– Э-э, дело не в названии, а в сути, – назидательно сказал глава уездной ЧК.
Мне было не до споров, и я просто уронил голову обратно на подушку, чтобы перевести дух.
– Ну выздоравливай! – бросил, оборачиваясь в дверях, Галькевич.
Вот так я и сделался владельцем мозеровских часов и книги с французскими стихами – той самой, что подарил Лиде.
На следующий день я уже мог вставать с кровати и, хотя не слишком уверенно, самостоятельно передвигаться. Зашедший с утра меня проведать Рюриков настаивал, что надо бы еще отлежаться, однако пришлось решительно возразить ему:
– Нет уж! Дел невпроворот. Для начала надо ведь с этой прорвой пленных срочно разобраться.
Тут командир роты согласно кивнул:
– Надо… Держать их негде, кормить нечем. По летнему времени пока во двор казармы загнали. А ну как дожди?
– Значит, будем срочно организовывать фильтрацию. Кто особых подозрений не вызывает – мобилизовать в войска, прочих – на тыловые работы. А если за кем серьезное что – в расход! – излагаю Федору свое мнение.
В этот момент дверь казармы отворилась, и в командирский закуток заглянул Галькевич.
– Ты как? Оклемался маленько? – с порога спросил он. – А то нам надо, не откладывая, фильтрацию пленных провести…
– Так, Яков Исидорович, мы с товарищем комиссаром как раз о том и толкуем, – вставил слово Федор Иванович.
Через час там же, во дворе казармы, уже заседала импровизированная фильтрационная комиссия. Выяснилось, что среди толпы взятых в плен «зеленых» оказались не только местные дезертиры и уклоняющиеся от мобилизации, но и несколько настоящих белогвардейцев. Судя по всему, это именно они подбили «батьку» на авантюру с прорывом в Латвию. Беляков и уклонявшихся от призыва бывших офицеров отделили от основной массы и отконвоировали в помещение уездной ЧК. Теперь их должна была проверить настоящая фильтрационная комиссия при особом отделе Губчека. Когда небольшую группу выводили со двора, мой взгляд зацепил в толпе любопытствующих двух субъектов с жесткими, злыми глазами. И такие же глаза были у молодой барышни, одетой просто, но не по-здешнему, – явно из «бывших»…
Тут поток воспоминаний Осецкого тормознул, и меня молнией пронзило мгновенное узнавание. Да, точно – это те самые двое, что стреляли летом двадцать третьего года в Лондоне. И барышня… Уж не та ли это особа в шляпке, что встретилась в буфете Театра Революции, а потом неудачно покушалась на меня, стреляя из темного переулка? Так вот откуда эта ниточка тянется, да и слух, что Осецкий служил в двадцатом году в ЧК, наверное, тоже оттуда…

Глава 14
Стихи, стихи…

Поток воспоминаний, впрочем, не помешал мне дотопать вместе со всей нашей учебной командой до казармы – даже не вывалившись из строя и не сбившись с ноги. Мы дружно месили на дороге уже растоптанный множеством ног в грязь мартовский снег, который по окрестным полям и лесам лежал пока нерастаявшим, почти белоснежным покрывалом. Редко выезжая зимой из Москвы за город, я привык к зрелищу московского грязного снега. Здесь же снег немного посерел лишь у самых поселений, видно, под влиянием небольшого налета сажи, вылетавшей с дымом из печных труб.
Впереди маячил конец сборов и аттестация. По ее итогам наши курсанты преобразились: большинство было аттестовано по седьмой должностной категории – на военкомов батальона, несколько человек – на военкома полка. Мне же единственному досталась десятая категория – военком бригады. То ли приняли во внимание мой дооктябрьский стаж, то ли должность в ВОХР, приравненную к военкому дивизии, то ли еще какие соображения – но теперь в случае призыва на военную службу я имел полные основания цеплять себе в петлицы по красному эмалевому ромбу с посеребренной окантовкой.
По возвращении в Москву вечером 27 марта, после свидания с Лидой – такого короткого! – со следующего утра окунаюсь в повседневную работу. С удивлением и раздражением обнаруживаю, что в протоколе заседания коллегии ГЭУ от третьего февраля сего года решения сформулированы таким образом, что все дело проектирования цельнометаллических самолетов передается исключительно в ведение ЦАГИ НТО ВСНХ под руководством А. Н. Туполева. А ведь я-то на заседании решительно возражал против такой монополизации, и члены коллегии меня в большинстве вроде бы поддержали. Как же этот жук ухитрился протащить свою формулировку в окончательный документ? Нет, это дело надо поломать, и немедля, не откладывая на понедельник! Беру копию протокола и иду к Манцеву…
Поскольку на сборах политсостава регулярное чтение газет было непременной обязанностью курсантов, все текущие политические события никак не могли пройти мимо меня. Можно было видеть, что Зиновьев, отставив (пока?) в сторону полемику по вопросу о построении социализма в одной стране, принялся вовсю эксплуатировать антикулацкую риторику и находил в этом не то чтобы очень широкую, но и немалую поддержку среди местных партийных работников. Приближалась XIV партконференция, и, похоже, бывший председатель Исполкома Коминтерна намеревался устроить смотр своих сторонников перед съездом РКП(б), который должен был состояться в декабре в Ленинграде, его вотчине.
Происходило некоторое шевеление в верхах по вопросам военного строительства. Политбюро 19 февраля постановило: «Для разрешения вопросов, связанных с обороной страны, создать комиссию в составе тт. Рыкова, Каменева, Фрунзе, Дзержинского, Рудзутака и Сокольникова. Назначить председателем комиссии т. Рыкова и его заместителем т. Фрунзе». Не сыграла ли тут роль и наша с Рейнгольдом Берзиньшем записка о военной промышленности? Надо не оставлять это дело. Командировка в Германию в прошлом году, а теперь длительные сборы натолкнули меня на ряд мыслей, которые надо бы поотчетливее сформулировать, а потом не грех и поделиться ими с высшим военным руководством.
Бухарин с Преображенским продолжали обмен полемическими статьями по вопросу о законе первоначального социалистического накопления. Мою статейку в «Социалистическом хозяйстве» (как и другие статьи, касавшиеся их дискуссии) они оба дружно проигнорировали, вцепившись исключительно друг в друга. Журнал «Прожектор» по-своему откликнулся на эту полемику, опубликовав дружеский шарж, где наши спорщики в костюмах оперных Онегина с Ленским пуляют друг в друга из дуэльных пистолетов свернутыми в трубочку машинописными листами…
Когда после первого рабочего дня я вернулся домой, мои мысли повернули в сторону недавних воспоминаний о двадцатом годе – о стычке близ мостов через Иссу и о странных бандитах, тащивших в Ригу часы и книжку французских стихов. Первым делом, конечно, тщательнейшим образом осматриваю часы. Ничего. Никаких знаков, надписей, записочек внутри корпуса, в том числе и в механизме, под внутренней крышкой. Куда же – и, главное, кому и зачем? – они несли все это? Надо получше вспомнить, что за слова звучали тогда в прибрежном ивняке. Теперь ведь это и мои воспоминания. Так что – напрягай память!
Легко сказать напрягай. Все было как сквозь плотную вату. Ведь контузия-то была нешуточная! Так, так, давай по порядку. Контузия нешуточная, да. Тогда почему же ты вообще очнулся так скоро? Ну вспоминай!
…Вспышка револьверного выстрела прямо в лицо – и удар. Как головой о стену. И сразу – провал в беспамятство. Нет, не сразу! Сначала пошатнулся, попытался взмахнуть руками, чтобы удержать равновесие – а они не слушаются! – упал лицом вниз, хлопнулся головой о сырую землю, и вот только тогда наступило беспамятство.
Точно – о сырую. Земля в пойме была пропитана влагой, наступишь на нее – и сочится под сапогами вода. Вот-вот – так и очнулся. Вся физиономия, включая рот и частично нос (хорошо, что частично, а то бы еще захлебнулся!), оказалась в воде. Оттого и прояснилось слегка в контуженой башке, и я услышал… Что же? Что услышал?
…Сначала – хлюпанье сапог по болотистой почве. Шаги. Неуверенные, неритмичные. Затем – стон, потом стало различимо хриплое дыхание. И уж после всего этого – голоса:
– …Непременно добраться до Риги… он поможет… я ранен…
Он? Кто – он? Он… Черт, да ведь называлось же имя! Не вспомнил тогда, на следующий день: сам еще от контузии не отошел. А имя было… Нет, не имя. Кличка! Профессия какая-то, вроде техническая. Кажется, механик? Нет. Тогда, может быть, кондуктор? Нет… Шофер? Тоже нет. Машинист? Машинист… Точно, Машинист!
И где же этого Машиниста в Риге искать? Голос: «Запомни адрес…» Нет, это не про Машиниста было сказано! Наоборот, про Машиниста: «Сам к нашей делегации не суйся!» К делегации? Какой делегации? О-о, ведь как раз тогда шли мирные переговоры с Латвией! Вот и делегация… Сам, значит, не суйся… А как же тогда? Ноймарк! Именно так! «Найдешь в Риге Ноймарка… – Затем опять стон, хриплое дыхание. – …Он тебя с ним свяжет… запомни адрес…» И вновь голоса уплыли, как будто меня обложили ватой. Вот как оно было!
Но ведь это не весь разговор… Не весь, чтоб меня ро́зорвало горой (всплыло вдруг из глубин памяти бабушкино еще выражение)! Дальше говоривший собрался с силами и выпалил с надрывом торопливой скороговоркой, которая пробилась сквозь окутавшую меня вату беспамятства:
– О сути дела – никому из них ни слова! Машинист поможет добраться до Ревеля, а там…
А там мое сознание вновь заволокло туманом, и больше ничего уже услышать не удалось.
Значит, Машинист… Но ни в своей памяти, ни в памяти Осецкого, как бы ни пытаться залезть в нее поглубже, решительно ничего на этот счет обнаружить не могу. Не помню такого псевдонима, хоть убей! Да, и еще ведь одно имя было – Ноймарк. А это кто же? Ну откуда мне знать! Гадать можно до бесконечности. И еще этот Машинист… Голова окончательно отказывается соображать, и приходится отправляться спать с твердым намерением завтра с утра, в воскресенье, навестить Лиду и тщательно осмотреть подаренный ей сборник стихов на французском языке. Это – последняя зацепка, которая дает еще надежду найти какие-то новые ниточки в столь странном деле.
Наутро, наскоро позавтракав, несусь на трамвай и вскоре объявляюсь в Большом Гнездниковском. Несмотря на проходящий пленум Исполкома Коминтерна, Михаил Евграфович оказался дома. Выяснилось, что до середины дня он свободен, поскольку в воскресенье в заседаниях пленума решили устроить перерыв. Дома, к счастью, была и Лида – не успела никуда упорхнуть по своим комсомольским делам.
– Лида, а книга стихов на французском, которую я тебе подарил, еще цела? – после обмена приветствиями и целомудренного поцелуя в щечку спрашиваю ее как будто ненароком.
– Цела, – несколько недоуменно отвечает она. – А что такое?
– Да вот вздумалось полистать.
Едва заметно дернув плечом, Лида встает с дивана, на котором она было устроилась у меня под боком, и через минуту возвращается, протягивая мне томик в темно-красном коленкоровом переплете без заглавия на обложке. Листаю. Страница, другая… Никаких отчеркиваний, или надписей, или других пометок не видно. Листаю дальше, внимательно, страница за страницей… Глаз цепляется за знакомые строчки Шарля Бодлера:

L’INVITATION AU VOYAGE
Mon enfant, ma soeur,
Songe á la douceur…

Ладно, пролистываю – сейчас не до поэтических красот. Нет, и дальше никаких помет не обнаруживается. Что еще? Корешок. Вроде все в порядке, все, как говорится, штатно. Если что в переплет и заделано, то это можно будет обнаружить, лишь основательно распотрошив книгу. Не хочется, но если не будет результата, то, возможно, и придется.
Еще что ускользнуло от моего внимания? Форзац. И что? Форзац как форзац, «мраморная» бумага… Стоп! Вот тут, кажется, следы не слишком аккуратной подклейки… Еще раз стоп! Незачем оповещать всех об этом открытии. Подожду, пока отец Лиды удалится по своим коминтерновским делам. О, кстати! Вдруг он знает, кто из наших дипломатов в Риге мог иметь псевдоним Машинист?
– Михаил Евграфович! – окликаю его. Он, как обычно, тактично удалился к себе в кабинет, чтобы не стеснять нас с Лидой. – Не поможете мне в одном вопросе?
– Что за вопрос? – появляется он в дверях.
– Да вот, засело в голове, никак не могу отвязаться… Может, вы, случаем, знаете? У кого из наших дипломатов мог быть партийный псевдоним Машинист?
Лагутин задумался, затем пробормотал:
– Ну точно не у Чичерина… И не у Литвинова, он – Папаша… У Ганецкого? Нет, тот – Генрих… Может быть, Козловского? Вроде как и у него такого не было… Иоффе тоже отпадает… У Красина, ты сам знаешь, другие были… Нет, не помню, – решительно мотнул он головой. – Вертится вроде чье-то имя на языке… Но – нет!
– Ладно, – говорю, – нет так нет. Обойдусь.
– Тогда, молодежь… – Тоже мне молодежь нашел! Ненамного он меня и старше. – …позвольте мне снова за дела взяться. Работы по пленуму много.
Долго ли, коротко, но через какое-то время отправляюсь с Лидой на кухню помогать ей (или мешать?) готовить обед. Сегодня она решила покормить отца обедом собственного приготовления, а не потчевать его продукцией местного общепита, хотя и вполне, на мой вкус, сносной. Так что в кафе-столовую на крышу мы не пошли и за едой в домовую кухню с судками не направились, а священнодействовали у двух примусов.
Борщ, надо сказать, у моей комсомолки получился отменный, и Михаил Евграфович ел не торопясь, прямо-таки смакуя каждую ложку. В результате нашлось даже время поболтать за столом о делах на пленуме ИККИ.
– Внешне все выглядит корректно, – рассказывал Лагутин. – Конечно, дебаты о политической линии Коминтерна в конкретных странах весьма жаркие. Но проглядывает сквозь них еще кое-что. Зиновьев с Бухариным обмениваются замаскированными уколами, но кто в курсе дела, тот все это видит. И дело даже не в их личной пикировке на пленуме.
– А в чем, папа? – Лида не выдерживает и влезает с вопросом.
– Зиновьев ведет неприглядную возню в кулуарах, – осуждающе покачал головой Михаил Евграфович. – После того как упразднили пост председателя Исполкома и генерального секретаря Секретариата ИККИ, Зиновьев стал испытывать определенные затруднения с использованием фондов Коминтерна. Не хочу пересказывать грязные слухи, которые вокруг этого ходят, но та настойчивость, с которой Григорий Евсеевич пытается восстановить свое почти монопольное распоряжение нашими валютными фондами, наводит на грустные размышления.
Покончив с чаем, Лагутин аккуратно вытер губы полотняной салфеткой, сложил ее, одновременно поднимаясь из-за стола, бросил на скатерть и направился в прихожую. Лида двинулась за ним, и уже оттуда вдруг доносится громкий возглас ее отца:
– Красин! Ну конечно же Красин!
– Что – Красин? – переспрашиваю. О чем это он? Как-то не переключился еще с обсуждения коминтерновских дел…
Михаил Евграфович появляется из прихожей:
– Вот, вспомнил! Красин сейчас как раз в Москве, вернулся с сессии ЦИК Закавказской Федерации и как бы не завтра отбывает в Париж. Ты же с ним в нормальных отношениях, обратись к нему – он, скорее всего, должен знать, у кого из наших дипломатов какой был партийный псевдоним.
– Спасибо за совет, Михаил Евграфович! – горячо благодарю его. – А то вот засело, понимаете ли, как заноза…
Когда дверь за отцом Лиды захлопнулась, томик стихов все так же оставался в моих руках.
– Послушай, Лида, – поворачиваюсь к ней, – закипяти-ка мне чайничек.
– Только что ведь чай пили! – недоумевает она.
– Очень тебя прошу. Ну пожалуйста! – уговариваю ее возможно более ласковым тоном.
Пожав плечами, она идет на кухню, а я – следом.
Когда из носика чайника повалил пар, отрываюсь от поцелуя и, подхватив с кухонного столика книгу (совсем не помню – как она там оказалась? Вроде же не выпускал из рук…), раскрываю первый форзац и стараюсь держать место склейки точно над струей пара.
– Ты что творишь? – возмущается девушка, пытаясь выхватить книжку стихов у меня из рук. Уворачиваясь от нее, бормочу:
– Так надо… Очень надо! Погоди… сама увидишь…
Но вот, кажется, бумага форзаца начинает отставать от коленкора обложки. Пробую подцепить бумагу кончиком ножа… Нет, еще рано. Держу над паром еще. Лида уже не мешает, но смотрит недоумевающее, если не с осуждением. Так, попробуем еще раз… Есть! «Мраморная» бумага почти без усилия отклеивается, и…
Так и думал! Письмо! Письмо на тоненькой папиросной бумаге, написанное мелким бисерным, но хорошо читаемым, почти каллиграфическим почерком. Осторожно извлекаю бумажку и расправляю ее на столе, а Лида прижимается к моему плечу, тоже стараясь прочитать текст записки. Прочитанное заставляет меня глубоко вздохнуть. Я непроизвольно судорожно сглатываю слюну. Письмо гласит:

«Поездку нашего человека в Швейцарию или хотя бы в Германию пока организовать не удается. Между тем Н. (пусть земля ему будет пухом, он подхватил тиф и скончался в апреле) настолько перемудрил с доступом к основному номерному счету, что нами принято решение перевести с него средства и рассредоточить все 123 420 673 швейцарских франка по трем известным тебе номерным счетам с более привычным порядком доступа. К счастью, Н. успел рассказать о придуманной им дурацкой процедуре пользования счетом.
Ключ к счету – часы, которые вместе с этим письмом доставит курьер. Номер часов – основной элемент ключа. Но кроме того, и сами часы должны быть предъявлены для получения разрешения на операции со счетом.
Цифровой ключ к счету – переменный и образуется по следующему правилу:
1. От номера часов отнимается номер текущего года.
2. Полученное число умножается на номер месяца.
3. В числе, полученном в п. 2, третья и четвертая цифры заменяются на номер текущей даты.
Например, если сегодня 3 сентября 1921 года, то от номера часов отнимаем 1921, затем умножаем это число на девять, а в полученном числе третью и четвертую цифры заменяем на ноль и тройку соответственно.
В банке проделают ту же процедуру, и если полученные числа совпадут, то можно распоряжаться счетом. Его следует закрыть полностью и окончательно, а выписки с тех счетов, куда будут переведены деньги, предоставить с первой же оказией мне. Кому в Германии можно доверить поездку в Швейцарию по этому делу – решай сам. Однако ответственность как за успех дела, так и за абсолютное молчание твоего порученца – целиком на тебе.
16 мая 1920 года
Андрей».

– Что это такое? – шепчет девушка, тыча пальцем в записку. – Откуда? Откуда это у тебя?
Пришлось отвести ее в гостиную, посадить на диван и обстоятельно рассказать о том, что приключилось в июне двадцатого года в Себежском уезде.
– И что теперь делать? – растерянно спрашивает она.
– Тоже мне чекистка! – шутливо хватаю ее двумя пальцами за нос и тут же отпускаю. – Кто должен первым сообразить?
Но шутливость тут же слетает с меня. Положение донельзя серьезное. Хотя я и не стал ей рассказывать про Машиниста, Ноймарка и т. д., Лагутина и сама может догадаться, что в таком деле наверняка замешаны непростые люди.
– Самое разумное – пойти со всем этим напрямую к Дзержинскому, благо такая возможность у меня есть. Кто знает, какие люди из ГПУ могут быть причастны к операциям с этими счетами в Швейцарии? – сообщаю ей свои соображения.
Лида, не произнося ни слова, согласно кивает, а потом внезапно крепко обнимает меня, – да так крепко, что я, совершенно не к месту, невольно вспоминаю о навыках рукопашного боя. Ох и сильна девица!
– Задушишь! – сипло вырывается возглас из стиснутых легких.
Хватка немного ослабевает, затем безвольно разжимается, и Лида утыкается лицом мне в грудь. Однако этот момент слабости длится недолго. Она вскидывает голову и, глядя мне прямо в глаза, твердым, решительным голосом произносит:
– Да! Надо идти к Феликсу Эдмундовичу. Завтра же! Потому что мне очень не нравится та охота, которую пытаются вести за тобой. Теперь-то, пожалуй, ясно, из-за чего. И не спорь, – добавляет она, заранее отметая мои возражения, – ничего у меня на работе не случится, а за тобой надо будет присмотреть, пока все не закончится благополучно. И сегодня ты домой не пойдешь – останешься здесь.
– Помилуй, – восклицаю, – у меня ведь и пропуска в ВСНХ с собой нет. Как же я тогда завтра туда попаду?
– «Зауэр» у тебя с собой? Заряжен? – деловито спрашивает моя чекистка.
– Да. Только обойма боевых – одна. Последняя. В запасной – всего четыре патрона.
– И у меня шесть штук осталось, – как-то по-детски шмыгает носом Лида, выражая досаду. – Дед обещал достать, а сам после твоего отъезда на сборы так ни разу в динамовском тире и не встретился. Правда, для «вальтера» мне пока патрончиков хватает. Ладно, – хлопнула она ладонью по колену после короткой паузы, – на один раз как-нибудь выкрутимся. Пошли, пока светло, съездим к тебе за пропуском – и что там еще может понадобиться? И от меня – ни на шаг!

Глава 15
О пользе курения

Несмотря на все страхи Лиды, путешествие до Малого Левшинского и обратно прошло успешно и безо всяких происшествий. Даже подгулявшие по воскресному времени компании навстречу не попались – вот удивительно! Впрочем, это нам так повезло. А вот другим… Когда на обратном пути мы уже собирались пересечь Тверской бульвар, направляясь к Большому Гнездниковскому переулку, в публике, толпившейся неподалеку, возле кинотеатра «Великий Немой», возникло какое-то быстрое движение, раздался женский визг, крики «Лови!».
Обернувшись на шум, видим буквально в нескольких шагах от себя всхлипывающую дамочку, на которую сочувственно поглядывают окружающие. Серая каракулевая шуба на ней – предел мечтаний многих барышень – располосована, похоже, бритвой, да так, что практически целиком вырезана спина. Не столь уж необычное дело в это время: меха в моде, и за такой кусок каракуля даже у барыг можно выручить немалые деньги. Дамочке еще, можно сказать, повезло – могли и саму бритвой полоснуть, если бы стала слишком прытко трепыхаться. А грабителя, разумеется, и след простыл, да и добычу он наверняка почти тут же скинул на руки сообщникам.
Сверху же, с рекламы кинотеатра, взирал на всю эту суету ослепительный Дуглас Фэрбенкс со своей неизменной обаятельной и лишь чуть-чуть ироничной улыбкой…
Вечером позвонил Михаил Евграфович и, как это частенько бывало, сообщил, что ночевать ему придется на работе: совсем закопался со сверкой и правкой переводов стенограмм. Так что весь вечер и ночь оказались в нашем распоряжении, и потому на работу я отправился немного невыспавшимся, но достаточно бодрым, да еще имел возможность весь путь до ВСНХ проделать рука об руку со своей милой. Кстати, на этом пути с нами тоже ничего не приключилось.
Если вы думаете, будто точно угадали, чем я занимался вечер и ночь двадцать девятого марта, то спешу вас разочаровать. Большая часть времени была потрачена на то, чтобы исписать своим Паркером чуть ли не целую кипу листов бумаги. Теперь же эта кипа лежала в моем портфеле, с каковым и отправляюсь в приемную Дзержинского. Знакомого мне секретаря Павла Аллилуева на месте не застаю. Выясняется, что он отправился на север – как я понял, в район будущего Норильска, – во главе геологоразведочной экспедиции Урманцева. Впрочем, это ничего не меняет – записываюсь на прием к Феликсу Эдмундовичу «по срочному кадровому вопросу». Однако секретарь помечает у себя в журнале: «условно».
– Если у Феликса Эдмундовича останется время после всех уже запланированных посетителей, то, возможно, он вас примет, – объясняет он.
А пока до вечера, когда в ВСНХ должен был появиться Дзержинский, оставалось много времени, усаживаюсь за свой письменный стол и пытаюсь прикинуть: что же может крыться за этим банковским делом, к которому случайно удалось прикоснуться? Для начала перебираю в памяти свой вчерашний телефонный разговор с Красиным, которому я позвонил из квартиры Лагутиных. К счастью, у меня из головы не выветрился номер его домашнего телефона, а Леонид Борисович оказался дома…
После обмена приветствиями Красин стал расспрашивать о моей новой работе.
– Да вот, – говорю, – погряз в канцелярщине. Все бумажки строчу. По вашему-то ведомству куда как веселее работать было. То и дело на память приходит двадцатый год, поездки в Ревель, в Ригу. Кстати, я же там виделся с вашим давним знакомым. Вот только фамилия его из головы вылетела – помню только, что он Машинистом был. Даже неудобно как-то.
– Вот незадача какая, – отвечает Леонид Борисович, – и я не помню. Старею, наверное. А вы-то как – что, на новом месте совсем уже за границу возможности съездить нет?
– Да вот не получается.
– Жаль, жаль… – Голос полпреда во Франции полон искреннего сочувствия. – Последнюю загранкомандировку в Германию вы же так все время в Берлине и просидели?
– Так уж получилось, что только там и крутился, – отзываюсь на немного задевшее меня слово «просидели».
– Выходит, повидать те места, где в восемнадцатом году отметились, не вышло? Ни в Гамбург не попали, ни в Фюрстенберг?
– Не попал, а очень хотелось. – Елки-палки, а при чем тут Фюрстенберг? Что это за город такой и с чего его Красин приплел? Неужели… подсказка? Вот конспиратор! Не забыл еще этой науки. Но в чем подсказка-то?
Больше ничего содержательного в разговоре с моим бывшим начальником не всплыло, и, обменявшись дежурными любезностями, мы распрощались.
И вот сижу над листом бумаги и пытаюсь вычертить какую-нибудь версию того, с чем столкнулся. К кому шли странные «бандиты» в Ревеле-Таллине? Если речь шла о больших деньгах, уплывших на зарубежные счета, то напрашивается версия, что использовался тот же канал, что и в деле Гохрана, оформившемся примерно в то же время. А там был замазан торгпред Гуковский… К нему? Не факт, и не спросишь ведь – помер он в сентябре двадцать первого года там же, в Таллине, от воспаления легких и благополучно ускользнул, таким образом, от любопытства чекистов, жаждавших его заполучить в Москву.
А этот, Ноймарк, в Риге? Кто это такой и как это выяснить? Ноймарк, Ноймарк… А уж не Неймарк ли? При плохом знании немецкого эту фамилию могут произносить не по немецким правилам. И тогда… Тогда… Был такой Неймарк в рижском торгпредстве, известный мне тем, что с ним контактировал Михаил Александрович Лурье, бывший в двадцать втором – двадцать третьем годах рижским резидентом ГПУ под фамилией Киров. А потом этот Неймарк сбежал в Германию. И не исключено, что не далее как в январе этого года Михаил Александрович мог пересекаться с этим же Неймарком-Ноймарком в Берлине, где Лурье пребывал под фамилией Александров, что вряд ли уже кого-то могло обмануть. И в Германии же находится Фюрстенберг, на что зачем-то наводил меня Красин…
Есть еще и такая болезнь – склероз называется… Ну как же я мог забыть, дубина! Фюрстенберг – это же фамилия Якуба Ганецкого! Вот, теперь все сходится: Ганецкий в июне двадцатого года был-таки в Риге в составе нашей делегации на переговорах с Латвией. Он, выходит, и есть Машинист.
Ближе к вечеру я убедился, что больше никаких мыслей по этому делу выжать из себя не могу. Записи для Дзержинского готовы, а вот схемки, которые набрасывал днем… Схемки лучше уничтожить – о версиях предпочитаю поведать устно. Слишком уж много там оказывается имен и организаций, которые придется называть, не имея сколько-нибудь серьезных доказательств. Надежнее всего сжечь, но вот беда – некурящий я, а потому и спичек не ношу. Взяв с собой листы со схемами, заглядываю в соседнюю комнату, которую занимают два помощника Манцева. Дым – коромыслом. Вот тут-то я спичками и разживусь.
– Коробок спичек не пожертвуете на время? – спрашиваю у сослуживцев-курильщиков.
– А зачем тебе? Ты же у нас не куришь! – интересуется один из них, беря коробок, валяющийся рядом с пепельницей, полной окурков.
– Уничтожить черновики секретных документов, – говорю ему чистую правду.
– Ну ты совсем бюрократом сделался! – ухмыляется второй. – Порвал бы да в корзину выбросил – и все дела. Эдак спичек не напасешься, если каждый черновик сжигать.
– Не каждый, а только от тех документов, что идут под грифом секретности! – назидательно поправляю его.
– Ладно, лови! – И первый из помощников моего начальника кидает мне коробок. Удачно поймав его левой рукой, благодарю и покидаю насквозь прокуренное помещение.
Через минуту хлопья пепла от сгоревших схем исчезают под струей воды в унитазе. Теперь вернуть коробок – и все, дело сделано.
…Сижу, жду. Сижу в приемной председателя ВСНХ уже не первый час. На моем достопамятном «Мозере» уже половина десятого. Наконец из дверей кабинета показывается Дзержинский. На лице – уже привычная печать усталости.
– Кажется, все на сегодня? – с надеждой интересуется он у секретаря. Тот кивком указывает на мою скромную персону. – Что там у вас? Только коротко! – сдерживая раздражение, спрашивает Феликс Эдмундович.
Надо как-то его зацепить, иначе прием отложится и каковы будут последствия – предугадать невозможно. Ведь Лида уверена, что меня «пасут».
– Показания.
– Какие показания? – Мой начальник немного сбит с толку.
– Мои. Собственноручные.
Эти слова заставляют председателя ОГПУ моментально подобраться.
– Пройдемте в кабинет, – коротко бросает он.
Без обычного обмена приветствиями прохожу вслед за Дзержинским к письменному столу, достаю из портфеля исписанные мной листы бумаги и протягиваю ему. Кстати, по поводу собственноручно написанного текста. Как-то довелось сравнить свой нынешний почерк с почерком прежнего Осецкого при помощи нескольких старых черновиков, найденных в его кабинете. Очень похож, только, пожалуй, буквы стали чуть покрупнее, и сам почерк вроде бы кажется не столь каллиграфическим, но остается вполне разборчивым. Думаю, для всех это сойдет за возрастные изменения.
Феликс Эдмундович погружается в чтение. Первый вопрос, который он задает, оторвавшись от моих бумаг:
– Вы тут упоминаете вещдоки. Где они?
– Пожалуйста. – Достаю из портфеля книгу, письмо, вложенное между двумя листами бумаги, и снимаю с руки часы. Все это водружаю на стол: – Вот письмо, вот книга, которая использовалась в качестве тайника для его перевозки, – видите, тут форзац отклеен, а это те самые часы, которые упомянуты в письме.
Дзержинский внимательно читает записку, осматривает предъявленные ему предметы, вновь обращается к письму, но я прерываю исследовательский процесс словами:
– Но это еще не все.
– Не все? Что еще? – Председатель ОГПУ вскидывает голову.
– Считаю своим долгом поделиться некоторыми версиями, которые требуют проверки. Нельзя исключить, что это поможет облегчить расследование.
– Что же, поделитесь своими версиями. – В голосе Дзержинского чувствуется некоторый скептицизм, но в то же время он не хочет упускать возможности получить какие-нибудь дополнительные зацепки.
– Куда шли курьеры с часами и запиской? – начинаю с вопроса. – То, что это курьеры, а не простые бандиты, думаю, очевидно. В Ригу, к Ганецкому? – При упоминании Ганецкого Феликс Эдмундович чуть дергает бровью. Для него-то псевдоним Машинист никакой загадкой не является – они тесно контактировали с Ганецким в подполье, во времена СДКПиЛ. Но вот то, что и мне известен владелец псевдонима, не оставило его полностью равнодушным. – Нет, Ганецкий только должен был помочь добраться до Таллина, безо всякой информации о поручении курьера. А вот в самом Таллине – к кому должен был пойти курьер? Неизвестно. Неизвестно даже, там ли находился адресат записки. Правда, вариантов у курьера в Эстонии было немного, и можно попытаться их вычислить… – Делаю небольшую паузу – не для театрального эффекта, а просто чтобы перевести дух. Устал к концу дня: ведь со вчерашнего утра весь на нервах.
Краткая передышка позволила мне повнимательнее разглядеть своего собеседника. Он не просто устал. Лицо осунувшееся, глаза покрасневшие, явно от недосыпания, кожа бледная. Однако элегантный штатский костюм сидит на нем как влитой и выглядит так, будто только что из-под утюга. Белая сорочка тоже совершенно свежая, и галстук аккуратно повязан и нисколько не сбит на сторону. Но отвлекаться не стоит. Надо продолжать:
– Мне достоверно известен только один канал, по которому утекали золотовалютные ценности на Запад в двадцатом году. Это канал, обнаруженный по делу Гохрана, – Александрова, Пожамчи, Шелехеса. Курьер, представляющий группу, также сплавлявшую ценности на Запад, весьма вероятно, пользовался и тем же каналом. И это выводит нас на фигуру тогдашнего торгпреда в Эстонии Гуковского, к сожалению, покойного. Кстати, я не говорил бы о деле Гохрана исключительно в прошедшем времени. – И опять вижу едва заметную мимику на лице Дзержинского как реакцию на эти слова. – Возможно, утечки оттуда шли не только по вскрытым в двадцать первом году каналам. Поскольку в расхищении фондов Гохрана участвовали высокопоставленные лица, под прикрытием крайне небрежно документированной выдачи ценностей этим лицам к гохрановскому источнику мог присосаться кто-то еще.
– Кто же, по-вашему? – Феликс Эдмундович не очень-то доволен сказанным мною. – Вы думаете, что следствие нами не было доведено до конца?
– Не мне об этом судить, но состояние отчетности в Гохране тогда было таковым, что даже определить объемы выдач ценностей по запискам «сверху», а также установить точные размеры хищений, произведенных оценщиками, было попросту невозможно. Тут главный вопрос в другом…
В этот момент на столе Дзержинского требовательно звонит телефон, заставляя меня напрячься от неожиданности. Хозяин кабинета снимает трубку, и я слышу половину диалога:
– …
– Добрый вечер.
– …
– Непременно!
– …
– Нет, не сейчас. Завтра с утра, в Управлении.
– …
– До свидания. – И телефонная трубка возвращается на место. – Так в чем же вы видите главный вопрос? – настойчиво спрашивает председатель ОГПУ, не упуская нити прерванного разговора.
– Кто в Советской России мог организовать до начала двадцатого года широкомасштабный вывоз золотовалютных ценностей за рубеж и размещение их в швейцарских банках? Белые? Не в нашем случае, ибо курьер использовал связи среди советских работников. Коминтерн? Нет, ибо для таких операций у него были собственные «окна» за границу, и не было необходимости устраивать авантюру с прорывом под прикрытием вылазки «зеленых». Мы имеем дело, вероятнее всего, с конспиративной группой в нашей среде, но такой, которая не могла воспользоваться «окнами» и «тропами», организованными, например, Коминтерном или ВЧК, – показываю на своего собеседника пальцем.
– К чему вы клоните? – Дзержинский начинает проявлять нетерпение.
– Мне известна только одна группа, которая подпадает под указанные признаки. Возможно, могут найтись и другие, но мне известна только одна, и то – предположительно. Можно назвать ее остатками группы Свердлова, – пристально слежу за реакцией своего собеседника.
– При чем тут Яков Михайлович? – Феликс Эдмундович мрачнеет. Знает что-нибудь не слишком приятное? Или недоволен утечкой сведений? Все возможно…
– Сам Яков Михайлович, вероятно, тут как раз ни при чем, – спешу немного успокоить Дзержинского. – Но история, как мне известно, приключилась такая. В восемнадцатом году, когда Советская Россия съежилась до одной двенадцатой Российской империи, Политбюро поручило Свердлову организовать за рубежом условия для нелегальной работы на случай нашего поражения в Гражданской войне. Была создана группа, которая готовила в Европе конспиративные квартиры, подложные документы, счета в иностранных банках. К двадцатому году надобность в этой работе отпала, и вся налаженная конспиративная техника вместе с валютными фондами была передана Коминтерну.
Есть у меня, однако, подозрения, что некоторые участники этой группы могли оказаться нечисты на руку. Вероятно, именно они после передачи конспиративных каналов под контроль коминтерновским товарищам как раз и вынуждены были импровизировать с посылкой курьера через границу.
Условия нелегального вывоза ценностей за границу и реализации их там были таковы, что строгой финансовой отчетности по таким операциям в принципе не могло быть. Кроме того, сам Яков Михайлович умер в девятнадцатом, погибли от тифа или в Гражданской войне и некоторые товарищи из его группы. Так что концы тут отыскать крайне трудно. – После столь напряженного монолога мне вновь требуется передышка.
– Откуда вам известно о поручении Политбюро? Это ведь совершенно секретное решение! – Голос Феликса Эдмундовича стал жестким.
– От самого Старика, – небрежно пожимаю плечами. Блеф? Да, тот же блеф, что прокатил с Троцким. А ты поди проверь! – Я узнал о готовящейся операции даже раньше, чем Свердлов. В наше поражение мне не верилось, но следует считаться с неизбежными на войне случайностями. Поэтому посоветовал Ильичу поручить это дело группе молодых образованных товарищей, владеющих языками, но практически неизвестных по своей работе в партии, поставив их под негласный контроль ВЧК. Ведь если строить конспиративную технику на старых партийных связях, то за эту ниточку в первую очередь и потянут. Мне тогда показалось, что он согласился. Однако, – вздыхаю, – в Политбюро решили иначе. И по составу группы, и по методам контроля – тоже.
Дзержинский встречает мои слова то ли с недоверием, то ли даже с каким-то подозрением. Ожидаемая реакция, и ее надо преодолеть:
– Теперь, Феликс Эдмундович, из моих отношений с Владимиром Ильичом уже можно не делать особой тайны. Была у нас договоренность, еще до войны, что внешне мы с ним порываем отношения – даже ссору в Брюсселе для этого разыграли, – а на самом деле он будет использовать меня для анализа острых ситуаций, чтобы иметь взгляд человека, так сказать, со стороны. И, как видите, – на моих губах появляется усмешка, – нашей конспирации никто так и не раскрыл.
– Хорошо, пусть так… – тянет Дзержинский. – Но давайте вернемся к делу. Вы что-то хотите еще добавить к вашей версии?
– Разумеется, – киваю ему в ответ. – Остаются еще два принципиальных вопроса. Первый – кто автор письма? Мне известен человек, который подходит под имеющиеся признаки. Он был связан с зарубежными финансовыми операциями тогда, когда было написано это письмо, – и связан с ними до сих пор. Сейчас он возглавляет ARCOS Banking Corporation Ltd. Его партийный псевдоним совпадает с подписью автора письма – Андрей. Это – Александр Александрович Квятковский.
– Квятковский? – переспрашивает мой начальник. – Вы, случаем, не из-за своих личных конфликтов в Лондоне хотите приплести его к этой истории?
Гляди-ка, он и такие детали в уме держит. Да, «железному Феликсу» палец в рот не клади.
– Действительно, у меня с ним сложились очень плохие отношения – зачем отрицать очевидное? – и, полагаю, не без оснований. Однако я не собираюсь его никуда приплетать. Считаю лишь, что совокупность обстоятельств располагает к тому, чтобы эта версия была проверена, и только.
– Приму к сведению, – откликается Дзержинский. – Ну а второй принципиальный вопрос?
– Нужно исходить из того, что группа, вывозившая ценности на зарубежные счета, действует и сейчас…
Председатель ОГПУ тут же перебивает меня:
– У вас есть основания так считать?
– Есть, – уверенно заявляю в ответ. – И единственный способ раскрыть эту группу, как мне представляется, – провести тщательнейшую проверку всех лиц, причастных к работе с золотовалютными ценностями там, где расходование соответствующих фондов по объективным причинам сопряжено со слабой степенью контроля. Мне известно несколько таких фондов. Во-первых, это фонды Коминтерна. Слишком много свидетельств, что эти фонды часто используются не по назначению. Во-вторых, фонды Особого валютного отдела Наркомфина, который занимается операциями на «черной бирже» и нелегальными операциями на зарубежных биржах. И в-третьих, фонды, которые создаются ОГПУ и, не исключаю, также и РУ РККА путем реализации за рубежом конфискованных ценностей. Те крайне подозрительные и нелепые методы, к которым прибегал Михаил Александрович Лурье для реализации бриллиантов в Берлине, не могут не натолкнуть на подобные мысли.
Дзержинский явно раздражен тем, что я лезу во внутренние дела его ведомства, и приходится немножко подсластить пилюлю:
– Впрочем, не исключаю, что фигура «жадного и неразборчивого в средствах» Лурье всего лишь ширма для какой-то совсем другой операции. Тогда мои подозрения отпадают. Но все-таки даже и в этом случае – работа слишком топорная, а часть ценностей может уплыть на сторону, – недовольно качаю головой.
– А почему вы сообщаете о делах двадцатого года только сейчас? – «соскакивает» Феликс Эдмундович со щекотливой темы.
– Тогда, во время стычки с бандитами, я заработал серьезную контузию. Револьверная пуля ударила в голову – по касательной, но мне и этого хватило. Очнулся лишь на короткое время и едва смог разобрать обрывки разговора. Кроме того, после контузии было плохо с памятью, и по горячим следам вспомнить почти ничего не удалось. А сейчас, в самом конце военных сборов в Сорок восьмой дивизии, услышал, как красноармейцы песню поют – ту же самую, что пели в тот день. И вот как будто плотину прорвало: воспоминания хлынули одно за другим.
– Так, так… И все-таки, Виктор Валентинович, – с нажимом говорит Дзержинский, – что заставляет вас полагать, будто группа валютчиков продолжает действовать?
Да, в хватке ему не откажешь. Ничего не упускает.
– Дело в том, что у меня имеется и еще один стимул, чтобы получше вспомнить ту давнюю историю. На меня идет охота. Вы думаете, мне очень улыбается уже целый год каждый день с собой пистолет таскать и думать: а не вылетит ли вот из того или из этого темного переулка пуля? Очень хотелось понять – из-за чего такая напасть. Теперь понял. Только охотники сменились. От прежних при удаче я сам мог отбиться. А нынешних я даже обнаружить не могу.
– Не можете? – Феликс Эдмундович едва заметно, почти одними только глазами, улыбается. – Так у страха глаза велики. Фантазия разыгралась, а?
– Две перестрелки и ножевое ранение – фантазия? – с возмущением реагирую на его предположение. – Да и не грохнули меня до сих пор только потому, что, похоже, я им живой нужен. Другое дело, что сейчас слежка вдруг стала вестись на хорошем профессиональном уровне, и стоит мне заподозрить в ком-то топтуна, как он тут же исчезает. – Про то, что это подозрения Лиды, и про нее саму предпочитаю умолчать. – Если бы такое было один раз, можно было бы списать на разыгравшуюся фантазию. Но – увы! Дело серьезное.
– Да, назадавали вы нам задачек, Виктор Валентинович… – Сейчас передо мной вновь сидит измотанный работой, донельзя усталый человек. – Будем разбираться.
Разговор вроде закончен, но мне кажется, что я упустил нечто важное. Бросаю взгляд на Феликса Эдмундовича и хлопаю себя рукой по лбу:
– Вот же, чуть не забыл!
– Что еще? – устало спрашивает глава ОГПУ.
– Нитроглицерин! Помогает?
Лицо Дзержинского чуть светлеет.
– Вы знаете, помогает… Даже не ожидал. Спасибо вам!
– А врачи не возражают?
Феликс Эдмундович вяло махнул рукой:
– А! Говорят: раз помогает, то принимайте.
Пожав протянутую на прощание руку, я покидаю кабинет – и только тогда начинаю ощущать, как я сам измотан. В коридоре, у дверей приемной вижу Лиду, молча подпирающую стену.
– Давно меня ждешь? – обеспокоенно спрашиваю ее.
– Не больше часа, – беспечно бросает она.
– Могла бы и домой пойти…
– И не мечтай! А тебя кто проводит?
Вот, дождался! Не я девушку домой провожать буду, а она меня!
– Чекистка ты моя милая, – пытаюсь ее успокоить, – да ведь, считай, закончилось все. Теперь это дело целиком перешло в руки Феликса Эдмундовича.
– Бандитам ты тоже об этом сообщил? – язвительно буркнула она.
Усмехнувшись, обнимаю ее за плечи и целую. А чего стесняться? В одиннадцатом часу вечера в здании уже почти ни души. Так, приобняв ее за плечи, и спускаюсь вместе с ней в вестибюль…

Для Дзержинского рабочий день отнюдь еще не кончился. После нескольких минут раздумий он взялся за телефон. Один разговор, второй, третий. Затем он позвонил заместителю Менжинского. Надо было проверить одно предположение…
– Извините, Генрих Григорьевич, что беспокою так поздно.
– Ничего, Феликс Эдмундович, я же понимаю, что без дела не стали бы беспокоить.
– Вы не знаете случайно, кто приказал установить наблюдение за Осецким, Виктором Валентиновичем?
– Знаю, – тут же ответил его собеседник, – это Агранов отдал распоряжение.
– А в связи с чем?
– К нему поступила оперативная информация о странных контактах Осецкого в связи с подозрительными операциями, затрагивающими валютные фонды. – Ягода знал, о чем говорил. Ведь он сам и надиктовал примерное содержание «анонимного сигнала», который должен был поступить Агранову и стать предлогом для оперативной разработки Осецкого.
– Но почему этим занимается Секретный отдел, а не Экономическое управление? – со строгостью в голосе спросил Дзержинский.
– По словам Агранова, в одной или двух перехваченных шифровках РОВСа упоминался Осецкий как чекист. Ведь в него даже пытались стрелять какие-то беляки в Лондоне, летом двадцать третьего года, – пояснил Ягода. – Вот потому дело и взял себе СО. – Тут Ягода был спокоен. Упомянутые перехваты даже не надо было изобретать. Они были самыми настоящими.
– Как – чекист? – переспросил председатель ОГПУ с ноткой удивления. – Но ведь Осецкий ни в ЧК, ни в ГПУ ни дня не служил.
– Да, темное дело, – согласился Ягода. – Вот Агранов и копается.
– Хорошо. Наблюдение продолжайте. И глядите там в оба! Учтите – он мне нужен целым и невредимым! До свидания. – И Дзержинский повесил трубку, крутанув рычажок отбоя.
Настал черед Генриха Григорьевича хвататься за телефон:
– Яков Саулович! Срочно снимай обе засады – и с Левшинского, и с Гнездниковского! «Наружку» отзывать не надо.
– Что случилось-то? – сонным голосом поинтересовался Агранов. – Какие засады?
– На Осецкого! – буркнул Ягода. «Во что втянули меня эти шаромыжники? – зло подумал он. – И я хорош – купился на их посулы!»
Ягода понимал, что малость лукавит перед самим собой: никто его не втягивал. Он уже давно сам втянулся по уши в неблаговидные дела и уже не мог отказать в просьбе тем людям, с которыми был повязан. Да и желание прищемить хвост Осецкому тоже сыграло свою роль.
– Что за спешка? Да и поздно уже. Не успеть, – флегматично отбрехивался заместитель начальника Секретного отдела.
– Дурак, этим делом заинтересовался сам Феликс! – не сдерживаясь, заорал в трубку Генрих Григорьевич. Зам начальника Секретно-оперативного управления струхнул не на шутку. – Если он узнает, что мы крутим какие-то левые дела, он сотрет нас в порошок!
– Никаких таких левых дел я не знаю, – ровным твердым голосом ответил Агранов. – Ты приказал – я выполнил.
– Ну-ну, – зашипел Ягода, – и ты, конечно, можешь предъявить приказ за моей подписью?
В трубке воцарилось молчание, нарушаемое лишь шорохом и потрескиваниями.
– То-то же! В одиночку с паровоза спрыгнуть хочешь? Не выйдет! – торжествующе прикрикнул Генрих Григорьевич. – Немедля подними своих сотрудников, кого найдешь, и бегом пошли снимать засады! Все, ничего больше слушать не хочу! – И Ягода в сердцах швырнул трубку.

Глава 16
Вот засада!

Желание перевести дух после напряженного разговора с Дзержинским толкнуло меня на прогулку пешком – по Ильинке, через Красную площадь, Манежную площадь, мимо Охотного Ряда и вверх по Тверской. Лида решила, что я непременно должен быть под ее присмотром, и потому наш путь лежал к Большому Гнездниковскому переулку. Москва ближе к одиннадцати часам вечера стремительно пустела, и только на Охотном Ряду и кое-где на Тверской, рядом с ресторанами и заведениями того же рода (всякими трактирами, рюмочными да чайными…) еще была видна публика. По дороге мне все никак не удавалось отрешиться от только что обсуждавшихся проблем, и детали беседы продолжали прокручиваться в голове.
Не упустил ли чего в разговоре с Феликсом Эдмундовичем? Этот банк в Швейцарии… Почему там такая большая сумма? Нет, если туда сложили все, что эти хомячки сумели натаскать, то, чем черт не шутит, может быть, столько и набралось бы… Но вряд ли у них этот счет единственный. Да, ведь и в письме прямо говорилось о трех других счетах. А этот, похоже, решили раскассировать не потому, что он у них был один на всех, а потому, что уж больно геморройный способ доступа измыслил тот, кто его открыл… Но тогда… тогда все-таки уж очень большая сумма выходит – ведь это цена постройки нескольких линкоров! И зачем неизвестный «Андрей» называет эту сумму так точно, буквально до франка? Он бы еще сантимы указал! Или как они там еще в Швейцарии именуются? Сентисимо? Раппен? Вряд ли он не понимал, что излишней информацией о своих финансовых делах письмо обременять не следует…
Когда мы миновали Моссовет и прошли уже мимо Малого Гнездниковского переулка, эти размышления были прерваны – мое внимание привлекла Лида. Она вдруг как-то задергалась и заозиралась.
– Ты что? Опять слежку почуяла? – Мне передалось ее беспокойство.
– Не знаю… – пробормотала она под нос. – Тревожно что-то.
И, сворачивая в Большой Гнездниковский, в двух шагах от подъезда своего дома, она стремительным движением выдернула «зауэр» из наплечной кобуры и сунула его в свою цигейковую муфточку, скроенную из того же меха, что и воротник и оторочка на ее зимнем пальто. С натугой потянув на себя тяжелую дверь, впускаю Лиду на цветные узорчатые плиты, которыми выложен вестибюль. В царящем здесь полумраке, сопровождаемые нашими собственными неясными образами в темных окнах высоких зеркал, мы подходим к большому медлительному лифту, кивнув по пути сидящему в вестибюле консьержу.
Лифтер предупредительно распахивает дверь:
– Здравствуйте, Лидия Михайловна! На четвертый?
Вот кабина с мягким щелчком остановилась на четвертом этаже. Мы шагнули в сумрак коридора, едва-едва освещенного желтоватым светом трех слабеньких лампочек. Большие окна в торцах коридора демонстрировали слегка подсвеченную уличным освещением московскую ночь, и от них в коридоре, понятное дело, больше света не становилось. С лязгом захлопнулась позади нас металлическая дверь, и лифтер опять увел кабину вниз.
Свернув к квартире Лагутиных, вижу плывущий нам навстречу огонек папиросы, и лишь затем взгляд улавливает два движущихся нам навстречу плохо различимых силуэта. До меня доносятся голоса:
– Эх, Васек, сейчас бы пивка попить. С таранькой! – мечтательно выговаривает один.
– Тебе бы все пивом надуваться! Нашел время! – недовольно бурчит другой.
Внезапно Лида вырывает локоть из моих пальцев, отскакивает на шаг в сторону, одновременно выхватывая из муфточки пистолет:
– Стоять! Руки вверх! Лицом к стене!
Встречные замирают, нехотя поднимая руки, но не спешат поворачиваться к нам спиной. Один из них – глаза привыкли к полумраку, и уже можно разглядеть на нем плотную суконную куртку, напоминающую покроем френч, и кепку вроде бы из такого же сукна, – назидательным тоном изрекает:
– Вы бы, дамочка, не размахивали пистолетиком-то. Неровен час – пальнет…
Лида не успевает отреагировать, как я чую за спиной какой-то шорох, рука машинально летит за борт пальто, а изо рта вырывается крик:
– Сзади!
Но поздно. Не успев дотянуться до рукояти «зауэра», чувствую, как снизу под плечи проскальзывают чьи-то руки и сцепляются в «замок» у меня на шее, нагибая ее вниз с силой, которой мне не удается противостоять. Надо же – попался на классический «двойной нельсон», знакомый Осецкому еще с гимназических времен (а мне – по прочитанной еще в малолетстве книге Льва Кассиля «Кондуит и Швамбрания»). «Шляпа! Проворонил засаду! Они небось прямо за шахтой лифта нас ждали!»
Но корить себя уже поздно. Задним умом мы все крепки…
Краем глаза вижу, как какой-то амбал таким же манером захватывает руки Лиды. Однако там не все пошло гладко. Девушка успевает нажать на спуск, и пуля, с визгом отрикошетив от стены, идет гулять по коридору. Амбал, поняв свою оплошность, пытается завернуть ей назад руку с оружием, ствол «зауэра» на какое-то мгновение опускается вниз…
Еще выстрел! И у амбала вырывается вопль, наполненный трудноразличимой мешаниной нецензуршины. В ногу она ему, что ли, угодила? Однако хватку он не расцепляет, а с остервенением продолжает выкручивать Лиде руку. Теперь уже она взвыла от боли. «Зауэр» с мягким стуком падает на коричневый линолеум, а с головы девушки слетает шляпка и катится по полу по замысловатой траектории.
Между нами всего один шаг. Резко бью ребром стопы, обутой в башмак, сбоку под колено амбалу. Одновременно Лида пытается рвануться у него из захвата. Это у нее не получается ни в малейшей степени, однако они оба теряют равновесие и валятся на пол. Один из тех, что стояли перед нами – тот самый, в суконной куртке, – быстро подскакивает к упавшим и носком сапога отшвыривает «зауэр» к стене, подальше от них. Моя попытка двинуть назад, каблуком по голени, тому, кто держит меня в захвате, удалась лишь частично. Удар приходится вскользь по голенищу сапога, и я добиваюсь лишь того, что сцепленные в «замок» руки еще сильнее надавили мне на шею, заставив согнуться в три погибели и стиснуть зубы, чтобы не застонать от боли в чуть не вывернутых плечах. Силен мужик! Чисто медведь. Все. Кажется, отбегались…
– Хулиганим, граждане? – раздается голос с лестничной площадки.
Скашиваю глаза в сторону и с трудом, боковым зрением, улавливаю на ступеньках лестницы, ведущей снизу на лестничную площадку рядом с лифтом, какую-то фигуру, показавшуюся мне знакомой.
– Проходи, дядя, не мешай работать! Здесь ГПУ! – И человек в куртке, похожей на френч (видно, старший в этой команде), делает небрежный жест рукой, в которой зажат револьвер.
– Так и я тоже не просто так погулять вышел, – отвечает размытый силуэт.
Знакомый голос, черт возьми! С трудом немного доворачиваю голову. Потертая кожаная куртка, кепка на манер шоферской… Дед! Ей-богу, Дед!
Он не спеша вытаскивает свое удостоверение и демонстрирует его.
– КРО! – коротко поясняет Дед.
– А здесь Секретный отдел! – недовольно бросает в ответ старший группы.
– Ну и что? – Дед нисколько не собирается отступать. – Я тебе как, должен теперь земные поклоны бить? Вы зачем в нашу операцию влезли? Все поломать решили? Кто приказал? – Дед говорит со все возрастающим напором.
– Замначальника управления! – зло огрызается старший.
И тут я вижу, что Дед замялся. Да, ведь Контрразведывательный отдел, как и Секретный, входит в Секретно-оперативное управление, и замначальника этого управления – Генрих Григорьевич Ягода – стоит выше начальника КРО. Тем более что Ягода еще и второй зампредседателя ОГПУ.
– Обыщите их, и уводим! – командует старший.
Однако Дед, хотя и малость обескураженный, совсем сдавать позиции не собирается.
– Вот-вот, уводите, – кивает он, – а я прослежу, чтобы по дороге чего не приключилось.
– Ты не много себе позволяешь, а? – Голос старшего становится угрожающим.
– А что, из нагана в меня палить начнешь? – откровенно ухмыляется Дед.
Теперь уже его собеседник мнется. О данном ему приказе можно примерно догадаться. Вряд ли это официальный арест. Тогда бы действовали иначе. Скорее, что-то вроде: «Изъять без шума и доставить на конспиративную квартиру для беседы». Без шума уже не получилось. А тут еще этот тип из КРО свалился как снег на голову. Что скажет им Терентий Дмитриевич, если они его подведут в глазах высокого начальства, отдавшего приказ? Или Ягода действовал через его зама, Агранова?
Однако отступать уже некуда.
– Обыскать – и в машину их! – повторяет приказание чекист.
В машину? На лице Деда проступает лихорадочная работа мысли. Как проследить за машиной? Извозчика ловить? А ну как не подвернется вовремя?
В моей голове тоже бешеная круговерть мыслей. Как вырваться из этой ловушки, или хотя бы затянуть дело в надежде неизвестно на что?
– Товарищи, а вам не кажется, что вы обеими ногами вляпались в дерьмо? Жидкое и вонючее? – выдавливаю из себя неожиданно севшим, хрипловатым голосом. На угрожающе-язвительный тон получилось мало похоже…
– Поговори мне еще! – шипит тот, что скрутил мне руки.
– Э, подняться помогите, мать вашу! – окликает своих товарищей агент, который лежит на полу, по-прежнему держа Лиду за руки. Задержанная сковывает его движения, мешая встать.
– Кончайте разговорчики! – прикрикивает старший.
– Вам что, «наружка» не доложила, что я всего полчаса как от Феликса Эдмундовича? – На этот раз тон искреннего удивления удается мне лучше.
Агент ГПУ в короткой шинельке, подошедший с намерением обыскать меня, замирает. Но старший быстро находит для себя решение:
– Доставим, куда приказано, а там разберутся. Ну чего встали?!
И тут на сцене появляется новая фигура. Сверху по лестнице спускается… Ну как вам сказать? Джентльмен не джентльмен, но весьма прилично одетый то ли господин, то ли товарищ. Фетровая шляпа в тон распахнутому габардиновому пальто, под которым виднеется весьма приличный костюм. Небрежно болтающееся шелковое кашне не мешает разглядеть дорогую заколку в галстуке. Франт мурлычет себе под нос что-то явно не на русском языке. Он не слишком твердо держится на ногах, а в левой руке у него пузатенькая бутылка, снабженная заморской этикеткой, и в той бутылке плещется коричневатая жидкость.
Пошатываясь, богато экипированная фигура подходит к нам. Выворачивая шею, пытаюсь рассмотреть персонаж внезапно образовавшейся интермедии. Ухоженное лицо, запашок спиртного смешан с запахом приличного одеколона, на лице черные усики и аккуратная бородка-эспаньолка.
– Проходи, проходи, не задерживайся! – прикрикивает на него старший.
Человек замирает на мгновение, затем лицо его расплывается в широкой улыбке.
– О, компаньерос!
Размашистым жестом он раскидывает руки в стороны, как будто желая обнять чекиста. Тот отстраняется, но немалое число капель жидкости из бутылки при этом выплескивается на его куртку. Чекист тихо матерится сквозь зубы, машинально опускает глаза к пятнам, расплывающимся на его одежде, и левой рукой пытается стряхнуть спиртное.
Заграничный франт вдруг превращается в стремительный вихрь. Доли мгновения – и он уже стоит позади старшего группы, а вывернутый из руки чекиста наган упирается тому под подбородок. В наступившей тишине слышно, как бутылка катится по полу, а затем замирает.
– Всем стоять! – Резкий повелительный голос стегает по нервам, как хлыстом. – Оружие на пол!
Собственно, револьвер успел выхватить только один сотрудник ОГПУ – тот, в короткой шинельке, что собирался обыскивать меня. Двое других вцепились в нас с Лидой и оружие достать не успели. Тем более что Дед, воспользовавшись суматохой, зашел сзади, и теперь им в спины глядят стволы двух его «люгеров».
Не нравится мне все это. Неясно, на чьей стороне играет этот франт. И главное – вдруг не выдержат у кого-нибудь нервы, хлестнет выстрел, и пойдет перестрелка… А тут Лида! Долго ли шальной пуле метнуться куда не надо. Что же делать?
Грохот сапог на лестнице снизу заставляет меня скосить глаза.
– Куличков! Куличков! – кричит с лестницы какой-то еще не видимый мне человек. – Ты здесь?
– Здесь я! – мрачным тоном отзывается старший группы. Видно, кричащий ему знаком.
– Все отменяется! Приказано сворачиваться и уходить! Не встревать ни во что! – вновь кричит человек, бухая сапогами по лестнице и поднимаясь все выше и выше.
– Где ж тебя раньше-то носило, окаянство твое паскудное! – в сердцах выпаливает чекист, под челюсть которому по-прежнему упирается ствол его собственного нагана.
– Как приказали, так я сразу бегом сюда, – запыхавшись, оправдывается новое лицо в нашей драме, выскакивая на лестничную площадку и растерянно останавливаясь при виде открывшейся ему мизансцены…
В общем, столько мата подряд, в разнообразном авторском исполнении, я, пожалуй, еще ни разу в жизни не слышал. Самыми приличными словами в этом потоке были довольно экзотические для моего прежнего времени выражения «храпоидол» и «плашкет». Грешен, хотя и не люблю нецензурщины, но и сам добавил толику в эту полифонию, когда, наклонившись над Лидой и попытавшись помочь ей подняться, услышал ее болезненный вскрик и затем стон: «Плечо!..»
Вдвоем с Дедом мы бережно поднимаем ее с пола.
– Эй, матерщинники! – окликает все еще бранящихся между собой чекистов Дед. – Раз уж вы девушке плечо вывернули, дали бы свою машину, что ли, до больницы ее подвезти. Тем более что и вашему товарищу помощь требуется, – кивает он на здоровенного агента, который, скривившись, сидит на полу, а рядом по линолеуму размазано несколько пятен крови. А, так это его Лида зацепила вторым выстрелом, когда он крутил ей руки.
– Профессионал. Уважаю, – тихонько говорит Дед, ни к кому не обращаясь. О ком это он? Оглядываю всю нашу пеструю компанию. Ага! Франт успел раствориться в сумраке коридора – и никто не заметил как. – Но слишком рисково работал, – добавляет Дед. – Видно, характер такой лихой. Когда-нибудь может крепко нарваться.
У команды Секретного отдела неподалеку оказывается маленький фордовский грузовичок, и, кое-как загрузив туда пострадавших и устроившись сами, всей оравой едем к Склифосовскому.
– Ты что, и вправду только что от Дзержинского? – интересуется у меня старший, пристроившись рядом в кузове.
– Вот как с тобой разговаривал! – уверяю его.
– Ну ты пойми – у нас же приказ был! – оправдывается чекист.
– Да ладно, все я понимаю. Хорошо уже, что не перестреляли друг друга ненароком. Теперь вот всем рапорта писать придется. Ой, и не по одному разу. – У меня вырывается хорошо рассчитанный вздох. – А к тебе претензий нет. Полномочий ты не превысил, захват твои люди провели довольно грамотно. Только тот, что в ногу ранен, малость оплошал – раз у объекта захвата в руке уже был пистолет, ему надо было сначала оружие выбить.
– Это верно… – задумчиво отозвался старший. – У него подготовка малость хромает. Силен как черт, а оперативной смекалки недостает.
Вывих Лиде вправили довольно быстро, а товарищи из ОГПУ оказались столь любезны, что даже отвезли ее домой.
– Хорошо, что папа опять на работе задержался, – такова была ее первая реакция, когда мы, уже далеко за полночь, вошли в дверь ее квартиры. – У него наверняка сердце прихватило бы, как увидел, что тут творилось. – И тут же, перескочив на другую тему, поинтересовалась у Деда, который все это время неотлучно находился рядом с нами: – А откуда этот иностранный господин нарисовался, не знаете, случаем?
– Так не представился же он, – с усмешкой развел руками Дед.
– Думаю, такие кадры есть только в двух ведомствах – в Коминтерне и в ИНО, – высказываю свои соображения. – Коминтерн к нашим делам никаким боком, так что, вероятнее всего, это Михаила Абрамовича человек.
– Не лишено, – отзывается Дед. – Как вариант. У тебя ведь с Михал Абрамычем завязки-то есть?
Ага. Прямо щас я тут все и доложил о моих завязках с «Михал Абрамычем».
– Чайку с нами попьете? – прервав повисшее молчание, интересуется Лида, осторожно устроившись на диване.
– Не, побегу я. Поздно уже, – отнекивается Дед.
– Ему еще Артузову отписываться, – оправдываю его отказ. – Такое дело на завтра вряд ли можно отложить, так?
– Все верно. Без бумажек у нас никуда, – машет рукой Дед.
Провожаю его до двери и крепко жму руку:
– Выручили вы нас!
Тот в ответ только хмыкнул и пожал плечами, а затем пробормотал:
– Это сколько же грязи разгрести придется… Видно сразу, что дело тухлятиной попахивает.
– Еще как! – соглашаюсь с ним. – И не попахивает, а воняет за версту! Ну товарищу Артузову привет и благодарность! – вновь жму ему руку.
Вернувшись в комнату, устраиваюсь рядом с Лидой, аккуратно обняв ее так, чтобы не потревожить больное плечо.
– Кажется, пронесло! – вырывается у меня.
– Сколько раз? – невесело шутит девушка.
Ничего не отвечая на эту подначку, склоняю голову к ее голове и просто сижу, ощущая тепло ее тела рядом и оглядывая комнату, как будто впервые. Высоченное окно, от потолка почти до самого пола. Под окном виднеются дверцы шкафчика – «холодильника». С противоположной стороны от окна – две колонны, между которыми висят портьеры, отделяющие альков с кроватью. Стены украшены аналогичными колоннами, точнее, пилястрами. Участки стен между пилястрами вмещают прямоугольные рамки из простого багета, а пространство внутри рамок затянуто обоями. По плинтусу проложен сверхнадежный электрический кабель в свинцовой оболочке.
Все это мне хорошо знакомо. Я ведь и сам некогда прожил в этом доме несколько лет своей жизни. А теперь… Теперь можно просто сидеть и наслаждаться близостью девушки, которую обнимает твоя рука. И ничего, кажется, больше и не нужно на этом свете.
Ничего? Просто сидеть и наслаждаться? Там, за окном, Москва, в которой не у каждого есть хотя бы своя комната в коммуналке. А дальше раскинулась Советская Россия, где электрический свет – большая редкость, доступная лишь в городах, да и то не всем. «Просто сидеть»… Нет, совесть не позволит. Да и не дадут уже.
Но, друг мой ситный, много ли ты добьешься путем бюрократического обстрела разного начальства своими записочками? Нет, как один из путей и этот может при случае принести плоды. Однако тебе явно не хватает соратников или хотя бы просто друзей, которым ты бы мог доверить свои замыслы – пусть не все, пусть лишь некоторые, – и которые могли бы подхватить твои начинания, сделав их и своими тоже. Пока разве что один Лазарь Шацкин стал в какой-то мере таким другом. Ведь даже с Лидой ты своими задумками не делишься и до участия в своих делах не допускаешь. А казалось бы, ближе нет у тебя человека в этом мире. Бережешь? Любимых так не берегут. Если уж вместе, то до конца.
Эти мысли, придя в голову, так и не желали отпускать меня. И все же до чего не хочется вовлекать девушку в этот круговорот. А с другой стороны, ведь уже вовлек. И это не первая стычка, в которой ей пришлось принять самое активное участие. Так что, может быть, все же стоит раскрыть перед ней карты, чтобы она могла идти рядом не с завязанными глазами?
Тем не менее в тот вечер я так и не решился на откровенный разговор.

Глава 17
Дела сердечные… и не только

Мои слова насчет рапортов оказались пророческими. Хотя к себе я их всерьез не относил, оказалось – напрасно. Сам Менжинский позвонил мне на работу и настоятельно попросил возможно скорее явиться для дачи свидетельских показаний. Очень настоятельно. Невыгодно затягивать это дело, да и портить отношения с Вячеславом Рудольфовичем ни к чему – все-таки зам Дзержинского и начальник Секретно-оперативного управления ОГПУ. Так что приходится срываться с работы и пройтись пешочком до Лубянки. Найдя по номеру комнаты, указанному в пропуске, кабинет следователя ОГПУ, лаконично изложил ему подробности вчерашнего инцидента. В конце не забыл присовокупить, что претензий не имею, и, расписавшись в протоколе, получил подписанный пропуск на выход.
Сразу после работы кинулся на квартиру Лагутиных. Дверь открыл отец Лиды, имевший весьма озабоченный вид. После обмена приветствиями, повесив на вешалку пальто и сменив ботинки на домашние тапочки (процедура совершенно необходимая, ибо сегодня, в последний день марта, улицы Москвы во многих местах были покрыты снежно-грязевой кашей), прохожу в комнаты и первым делом натыкаюсь на вопрос Михаила Евграфовича:
– Во что это вы втянули мою дочь, а, молодой человек? – Он не скрывает раздражения и недовольства.
– Ни во что я ее не втягивал, – пожимаю плечами. – У чекистов случилась самая обыкновенная путаница. Они в ней в конце концов разобрались, но примерно на четверть часа позже, чем следовало. Отсюда и все приключившиеся с нами неприятности.
– «С нами»… – недовольно пробурчал тезка Салтыкова-Щедрина. – Вы-то вон целехоньки, а у Лидочки плечо вывернуто!
– Слушай, папа, вот в этом Виктор Валентинович уж точно не виноват! – оборвала его дочка, лежавшая на диване, укрывшись до пояса пледом.
В доме было довольно хорошо натоплено, и потому на ней был легкий халатик. На правое плечо он был лишь небрежно наброшен, поскольку рука покоилась в повязке. 4-й дом Моссовета имел централизованное водяное отопление, и хотя, как и все, страдал от недостатка топлива, но при нулевой температуре на улице все же удавалось поддерживать достаточный уровень тепла в комнатах.
– Не втянул бы он тебя в свои дела… – продолжил было отец, но отклик Лиды был еще более резким:
– В какие дела? В какие дела? Нет никаких таких дел! И вообще, я сама виновата. Не стала бы, не раздумывая, палить из пистолета, как в восемнадцатом году, не пострадало бы и мое плечо!
– В конце концов, вы уже взрослые люди, так что разбирайтесь сами! – с досадой махнул рукой Михаил Евграфович и удалился в свой кабинет.
Подойдя к дивану и присев на него у Лиды в ногах, я обратил внимание на книжку, которую она читала:
– Чем ты так заинтересовалась?
– Купила в пятницу – и до сих пор не было случая прочитать, – отозвалась она и без всякого перехода добавила задумчиво: – Неужели так бывает?
– Как?
– Так, как тут написано. – И девушка протянула мне небольшой томик в обложке из дешевой рыхлой бумаги. Сразу видно – недавнее издание. Да, так и есть: год издания – двадцать пятый. Глянув на титул, вижу название: «Письма Гюстава Бринкмайера к неизвестной. 1759–1787». Ну-ка, что там показалось Лиде столь необычным? Бросаю взгляд на страницы, на которых была открыта книга:
«…С возрастом мы не становимся крепче. Увы! Время быстротечно и неумолимо к смертному. Мы год от года теряем силы и здоровье. Многое из того, что было легко доступно нам прежде, ныне уже становится недостижимой мечтой. Разве это может радовать кого-либо из нас? Разумеется, нет. Но против времени бессильны целебные снадобья, и нет таких волшебных эликсиров, которые могли бы задержать его тяжелую поступь. Все, что может сделать человек перед лицом неумолимого времени, – не сдаваться ни при каких потерях и утратах.
Однако все-таки есть в жизни человека нечто, способное противостоять напору времени и даже самой смерти. Любовь побеждает все. Для нее возраст – не помеха. Как бы низко ни согнулся человек под ударами времени, любовь – настоящая, подлинная любовь! – стоит неколебимо. Я знаю, о чем говорю. В моих глазах, несмотря на то что время не щадило тебя, ты самая прекрасная, самая совершенная, самая необыкновенная.
Пусть говорят, что любовь, дескать, слепа, что влюбленный смотрит на предмет своего обожания сквозь розовые очки, – и тем горше ему бывает, когда иллюзии разбиваются о презренную действительность. Но, видно, я человек совсем иного свойства. Поверь, я вижу тебя такой, какая ты есть, со всеми теми печатями, что наложили на тебя пролетевшие годы и невзгоды. Но почему горит в сердце неугасимая любовь к другому человеку? За что мы не можем позабыть своих возлюбленных? За внешнюю привлекательность? За силу? За здоровье? За благородные поступки? Наверное, все это имеет какое-то значение. И все же главное – это те душевные качества, которые рождают ответный отклик в душе другого, тот внутренний огонь, который разжигает в сердцах пожар любви. Сродство душ, согласное биение сердец – вот что важнее всего на свете.
Вот к чему стремится человек! Найти создание Божье, душа которого роднится с твоей. Найти и не потерять. Прирасти к возлюбленному всем своим существом, так, чтобы оторвать можно было только с кровью. Знать, что на свете есть душа, откликающаяся на самые тонкие движения твоей собственной…
Это, именно это и позволяет твердо, неколебимо стоять против бурного течения времени. Именно это делает тебя самой чудесной, самой нежной, самой желанной. И отдать тебе всю свою нежность, все свои силы, наконец, всю жизнь свою – есть самое малое, что только можно для тебя сделать…»
Захлопнув томик, задумчиво бросаю негромкие слова:
– Да, так бывает…
Кто такой этот Гюстав Бринкмайер, что за двести лет до моего рождения сумел предугадать те чувства, которые в не столь уж давнем прошлом, хотя и в другой жизни, сами рвались из моего сердца, и которые отлились, правда, немного в другие слова, но значение которых было именно таково? Впрочем, человек во все времена остается человеком. Наклоняюсь и мягко прижимаюсь щекой к щеке девушки. Ее пальцы ерошат мне волосы, а губы шепчут:
– Ты ведь мой?.. Только мой?.. Навсегда?
– Твой, твой… радость моя…
Сколько времени мы так провели – не знаю. Все закончилось – неловко сказать – тем, что у меня затекла согнутая спина. Распрямляюсь и потягиваюсь. Лида тоже внезапно переходит от нежности к деловому тону.
– Ты не думай, – вдруг с оправдывающимися нотками в голосе произносит она, – что я тут только так валяюсь, книжки романтические читаю. Я договорилась, и сейчас Щацкин с Пашей Семеновым должны подойти.
– С Пашей? Это он после Коммунистического университета пошел в РКИ работать? – уточняю я.
– Да, он в Московской губернской РКИ был, – подтверждает Лида. – А сейчас они там, в РКИ, какую-то новую организацию создают, и Паша в нее работать переходит. Но подожди, лучше он сейчас сам все расскажет.
И действительно, не прошло и нескольких минут, как раздался трезвон поворачиваемого в двери механического звонка. Одновременно в прихожей зазвонил телефон, к которому быстрыми шагами направился отец Лиды.
Павел Семенов, показавшийся в дверях вместе с Лазарем, выглядел почти так же, как и год с лишним назад, когда мы виделись с ним последний раз. Разве что лицо еще чуточку округлилось. Но мне так могло и показаться, по контрасту с худощавым Шацкиным. Одежда на нем тоже не претерпела больших изменений – те же сапоги, та же шинелька, та же кепка… Разве что поверх гимнастерки был надет довольно приличный пиджак.
Михаил Евграфович, опустив телефонную трубку, поздоровался со всеми – и тут же распрощался. Оказывается, его, как уже не раз бывало, вызвали на работу – опять понадобились срочные переводы каких-то документов.
После проводов и одновременно взаимных приветствий мы все (за исключением покинувшего нас Лагутина-старшего) расположились в комнате вокруг стола, который Лида уже накрывала для чаепития. Как водится, обменялись новостями. Паша узнал о моем переходе из НКВТ в ВСНХ, а я, в свою очередь, – о переходе Павла в Государственное бюро организационного строительства «Оргстрой». Оно было создано Управлением по улучшению госаппарата в наркомате Рабкрина и организовано на началах хозрасчета и самоокупаемости в качестве акционерного общества. Оказалось, что и Высший совет народного хозяйства тоже входит в число пайщиков «Оргстроя».
Обмениваемся мы с Семеновым новостями, а Шацкин сидит сам не свой, опустив голову. Обычно энергичный, оживленный, нередко брызжущий весельем, сегодня он выглядит довольно понурым.
– Эй, Лазарь, а ну рассказывай, что стряслось? – Очень мне не понравилось его настроение.
Щацкин ответил не сразу. После паузы он заговорил несвойственным ему задумчивым тоном:
– Знаешь, Виктор, а тот чинуша из Смоленского губкома, что пытался приклеить нашим комсомольцам из депо ярлык анархо-синдикалистов, похоже, оказался провидцем… – На этом он оборвал фразу и замолк.
– Да говори ты толком – что случилось? – не выдерживаю и начинаю закипать.
– Прямо тут, в Москве, у нас под носом, на «Красном металлисте» одна из первых хозрасчетных бригад…
– Что там стряслось? Не тяни, выкладывай, в чем дело! – Моя несдержанность заставляет едва не срываться на окрик.
– В общем, паршивые там дела, – поднимает дотоле опущенную голову Лазарь. – Бригада не мытьем, так катаньем повыпихивала из своего состава всех молодых, неквалифицированных ребят, а заодно и самых пожилых рабочих. Остались там мужики в самом расцвете сил. Когда удается схватить хорошо оплачиваемые срочные заказы, работают по десять – двенадцать часов в сутки, зато и зарабатывают в три-четыре раза больше, чем остальные. Докатились до того, что всякими правдами и неправдами отказываются от тех заводских заказов, которые считают невыгодными, и ищут заказы повыгоднее на стороне. Рабочие на них злятся. Уже были случаи – пытались им машины портить. До драки чуть не дошло. – Лазарь опять остановился и с тоской поглядел на меня. – Что же это получается, Виктор? Куда мы по этой дорожке зашли, а?
– Мы по этой дорожке никуда не зашли, – сделав акцент на слове «мы», отвечаю ему. – А вот эти заскоки с превращением подрядной бригады в частную лавочку надо пресечь немедля, пока они всю нашу инициативу не изгадили. Срочно нужно в прессу, хотя бы в «Комсомолку», дать статью, где пропесочить этих борцов за личное процветание в отдельно взятой бригаде. Ты думаешь, почему на Харьковском, а теперь уже и на Брянском паровозостроительном ничего подобного нет? Потому что там почти все рабочие в таких бригадах, и одну бригаду в частную лавочку уже не превратишь. Никого никуда не выпрешь, работать надо с теми, кто есть. И отношения между бригадами там поддерживают нормальные, потому что им друг без друга работы не наладить. А не как эти – за счет всего завода в персональный рай въезжать!
– Ты, Виктор, не понимаешь… – Шацкин не скрывал, насколько он расстроен. – Это далеко не единственный случай.
– Тем более! – Тон мой довольно резок, но надо встряхнуть Лазаря, вывести его из уныния. – Сами виноваты: пустили дело на самотек, упустили момент, когда инициативу по развитию участия рабочих в хозяйственных делах всякие элементы с неизжитым мелкобуржуазным сознанием приспособили под лазейку для рвачей и калымщиков! («Черт, а это последнее словечко тут в ходу? – мелькает у меня мысль. – Вот так вырвется ненароком, и выкручивайся потом…»)
– Вот слушаю я вас и не могу понять, – неожиданно вступила в разговор Лида, обычно молчавшая и лишь старательно внимавшая нашим с Шацкиным беседам. – Чем вы недовольны? Тем, что рабочие стали больше зарабатывать? Тем, что в бригаде не пьянствуют, не лодырничают, а готовы ради выполнения заказов работать сверхурочно?
– Верно говоришь, Лидка! – горячо поддержал ее Павел. – Почему это вы не на стороне рабочего человека? Настоящего рабочего, который вкалывает до седьмого пота, а потому и зарабатывает другим на зависть? Неужто мы должны на тех равняться, которые сами трудиться не желают, а только способны чужим заработкам завидовать да работягам палки в колеса совать?!
Лазарь малость опешил от такого напора, и мне пришлось вступить в спор в одиночку:
– Что же вы, товарищи, вполуха слушаете? За одно цепляетесь, а другое пропускаете? – Тоже мне, нашлись защитники пролетариата! И я продолжаю наседать на своих нежданных оппонентов: – Хоть слово тут было сказано против того, чтобы хорошо работать и хорошо зарабатывать? Да вот только иметь хорошую работу и хорошие заработки имеют право все, а не только избранные любимчики администрации! Ишь, устроили себе монопольку: одной бригаде – подрядный договор, а другим – шиш; одной бригаде подкидывают выгодные заказы, а другим – шиш; а чтобы старики и молодежь под ногами не болтались, не мешали копейку зашибать – их под зад коленом!
– Так и надо не про высокие заработки кричать и не про то, что рабочие готовы по десять часов вкалывать, а добиваться, чтобы все бригады такими стали! – не сдается Лида.
– О чем и речь! – Почему бы и не согласиться с такой постановкой вопроса. – Но с этим выторговыванием для себя исключительного положения за счет всех остальных надо кончать. Пока нам бригады не разогнали из-за таких вот… субъектов, пора уже ставить развитие подрядных бригад на прочные рельсы.
– Что ты имеешь в виду? – чуть оживляется Лазарь.
– Да все просто! – вдруг сам переходит на конструктивные рельсы Паша Семенов. – Нужно выработать инструкцию или положение…
– Вот-вот! – поддерживаю его мысль. – Нужно не только составить, но и официально утвердить, для начала хотя бы в ВЦСПС, положение о хозрасчетной бригаде. Такое положение, во-первых, должно закреплять права рабочих по договору подряда с администрацией и, во-вторых, устанавливать ответственность бригады перед коллективом завода. Не так, как эти – права захапали, а ответственности нести не хотят!
– Тут, правда, грань очень тонкая, – вновь заговорил Павел. – Бригада будет хорошо трудиться, если там сплоченный коллектив. А как его создать, если бригада не может сама решать, кому в ней работать?
– Государственное предприятие – не артель! – возражаю ему. – Это в кооперативе рабочие-пайщики сами подбирают свой состав. Не спорю, дело хорошее, и коллектив может получиться дружный, спаянный и потому успешный. Но на заводе работать имеют право все! И самых слабых выкидывать – не дело. Куда им идти? – На этом месте Лазарь согласно кивает. – У молодых низкая квалификация? Так обучите их, подтяните до своего уровня!
Шацкин, кажется, одолел свое подавленное настроение. Он как-то подобрался и уже энергичным, деловым тоном обратился к Семенову:
– Слушай, Паша! Раз ты у нас в РКИ спец по организационным делам, то тебе, как говорится, и карты в руки.
– Крупномасштабные! – добавляю с улыбкой. Лазарь тоже улыбается и продолжает:
– Вот тебе от ЦК РЛКСМ комсомольское поручение: составить Положение о хозрасчетных бригадах. На что надо упирать – ты, надеюсь, в общих чертах понял. Что до остального, то я сведу тебя с ребятами, которые практически это дело освоили и все проблемы и подводные камни знают не понаслышке. Как, справишься?
– Раз надо, значит, справлюсь, – не задумываясь, пожимает плечами Павел.
– И второе… – У меня на ходу рождается авантюрная задумка. – Раз уж ты теперь в такой солидной организации, как «Оргстрой», то не заразить ли нам твою контору… (Чуть не ляпнул – «вирусом». Следи за языком, шляпа!) лихорадкой рабочего участия в управлении?
– Не, не пройдет, – сразу откликается Семенов. – Нам же разработку организационно-управленческих схем руководство предприятий и организаций заказывает. А они сразу про единоначалие кричать начнут.
– Мы же им не всевластные фабзавкомы предлагать будем, как в начале восемнадцатого, – терпеливо объясняю суть своего только что родившегося предложения. – Мы даже про участие рабочих в управлении пока вообще заикаться не будем. Для начала речь пойдет только о хозрасчетных бригадах. А чтобы они и это новшество легче проглотили, подумай вот над чем: как связать хозрасчетный интерес администрации и рабочих? Так, чтобы у них выгода общая была, а не так, как сейчас, – одни сверху нажимают, а другие снизу упираются? Да еще и специалистов к тем же хозрасчетным результатам пристегнуть. Если сообразишь такую схемку, то у директоров меньше причин будет от хозрасчетных бригад отпихиваться, а у спецов появится интерес общий язык с рабочими найти.
– Интересно… – протянул Паша. – Такого, кажется, еще нигде не было.
Он задумался на минуту, потом обратился к Шацкину:
– Слушай, Лазарь, а почему эту бригаду на «Красном металлисте» дирекция не прикрыла? Выполнение заказов срывают, среди рабочих буза пошла…
Поскольку Лазарь долго собирается с мыслями, отвечаю за Шацкина сам:
– Так они же для администрации роль «погонял» исполняют, как на капиталистической фабрике. Нормы небось регулярно перекрывают, – а для заводоуправления хороший повод эти нормы пересмотреть и расценки срезать.
– Так и есть, – подтверждает комсомольский вожак. – На них еще и за это рабочие злы донельзя.
– Так, друзья, – ломаю линию разговора, – нечего нам лбом в этот случай упираться. Поняли, в чем проблема, наметили пути решения, и надо двигаться дальше. Лучшая оборона – это наступление.
– Куда наступать предлагаешь? – интересуется Лазарь.
– О, тут целая стратегия! Ты ведь помнишь, с чего мы разговор о хозрасчетных бригадах начинали?
– Конечно! – восклицает Шацкин. – Ты тогда начал с речей о неизбежности бюрократического перерождения Советской власти, как какой-нибудь децист. А потом извернулся: сказал, что чисто политически бюрократию не переиграть, но вот если на производстве втянуть рабочую массу в управление, тогда появится основание для борьбы с бюрократизмом.
– Вот! – И задаю риторический вопрос: – А достаточно для создания такого плацдарма борьбы с бюрократией хозрасчетных бригад?
– Нет, пожалуй. – Лазарь не медлит с ответом. – Да и сами эти бригады пока не слишком-то широко пошли.
– Но все-таки пошли. Значит, в чем-то мы угадали, и рабочие в этом заинтересованы, так?
– Так.
– Теперь надо этот интерес дополнить, – принимаюсь растолковывать имеющиеся у меня в запасе планы. – Сейчас на первый план выходит борьба за рост производительности труда, который отстает от довоенного, борьба с браком, борьба за качество и стандартизацию продукции. Через производственные совещания провести решение этих задач не получается, потому что это просто говорильня, без прав и без ответственности. Я же предлагаю, чтобы актив хозрасчетных бригад организовал рабочие комитеты борьбы за качество и рационализацию. Для них это не будет пустой говорильней, потому что совершенствование приемов производства, снижение брака, простоев, улучшение качества продукции непосредственно влияют на результаты работы бригады и, значит, на заработки. А грамотно составленный договор подряда не даст администрации возможности немедленно поднять нормы и срезать расценки.
– Понял! – вдруг воскликнул Павел Семенов. – Если привязать заработок рабочих к конечному результату работы предприятия, а заработок администрации и спецов – к заработку рабочих, то у них появится общая заинтересованность…
– Именно! – Смотри-ка, быстро схватил идею. – Но и это еще не все, – продолжаю интриговать своих собеседников. – Социализм ведь не заключается только в том, чтобы дать возможность рабочим участвовать в решении вопросов управления на уровне своей бригады. Надо, чтобы администрация, специалисты и рабочие на заводе образовали общий, сплоченный коллектив, основанный на взаимном уважении и взаимовыручке, чтобы все члены коллектива могли смело опираться друг на друга. Значит, на следующем шаге наша задача будет заключаться в том, чтобы инициативу по участию рабочих в делах бригады вывести на уровень цеха, завода и на межзаводской уровень. – Мой указующий перст почти втыкается в грудь комсомольского вожака.
– Постой, постой! – Шацкин отводит мой палец в сторону. – Как вывести хозрасчетные бригады на уровень завода – понятно. Пример Харьковского паровозостроительного это уже показал. Но представить себе межзаводской хозрасчет я что-то не могу…
– Кто говорит о межзаводском хозрасчете? Я? Ничего подобного! – И что это он уперся в хозрасчет? Ничего другого вообразить уже не в состоянии? – Предприятия ведь связаны друг с другом, так? От того, как сработал один коллектив, зависит результат работы другого. Если поставщики гонят брак или срывают сроки поставок, могут пострадать коллективы многих фабрик и заводов. И этот вопрос рабочие тоже в силах взять в свои руки. Разобраться, что там творится у смежников, почему у них провалы в работе, если надо, помочь, взять отстающих, так сказать, на свой буксир. Можно сначала отработать этот вопрос на межцеховом уровне внутри предприятия, а уже потом, получив практический опыт, выходить на межзаводской… – Дальше пусть сами додумывают. В конце концов, дело-то зависит от того, как к нему отнесутся сами трудовые коллективы, а не от того, что я тут наговорю.
– Но кто же позволит рабочим лезть на чужое предприятие… – начал было Паша, однако я не даю ему договорить:
– Чужое? Это государственное-то предприятие при Советской власти для рабочих – чужое? Мы что, ведомственным барьерам поклоняться должны? – напираю с неподдельным негодованием. – Не должно быть такого!
– Нет, Виктор, тут все не так просто, – вновь вступает в разговор долго молчавшая Лида, лишь с сожалением наблюдавшая, как остывает в стаканах чай и остается нетронутой расставленная на столе немудреная закуска. – Отношения между заводами, тем более принадлежащими к разным трестам и наркоматам, – это уже вопрос общегосударственного хозяйственного плана.
– Кто же спорит? – легко соглашаюсь с нею. – Но разве рабочие должны оставаться в стороне от выработки общегосударственного плана? Впрочем, пока не будем замахиваться так далеко. Нам хотя бы с прочими моими задумками разобраться, пощупать на практике, что и как.
– Тут еще и вопросы секретности могут встать, – продолжает моя комсомолка. – Взять хотя бы тресты нашего Главного управления военной промышленности.
– Есть такая проблема, – со вздохом признаю ее правоту. – Секретность здорово может помешать развитию участия рабочих в решении хозяйственных вопросов. Но тут уж ничего не поделаешь – в капиталистическом окружении военные секреты надо беречь втройне строго. Главное, чтобы борьба за обеспечение секретности не превращалась в самоцель или в средство замазывания промахов нерадивых хозяйственников.
Разговор на минуту затух, и, воспользовавшись паузой, Лида предложила заново согреть остывший чай. Вскоре мы все вчетвером прихлебывали обжигающий напиток, быстро подъедая стоявшие на столе баранки, ломти черного хлеба с тонкими кусочками колбасы и варенье из вазочки. Колбаска, надо сказать, была очень недурна – в век консервантов, красителей, стабилизаторов и ароматизаторов, «идентичных натуральным», такой уже и не попробуешь. Хотя есть и оборотная сторона – с соблюдением санитарных норм здесь дело обстоит ужасно, и нужно твердо знать, у кого можно покупать продукты, чтобы потом не мучиться последствиями.
Проводив гостей (меня за гостя уже вроде бы и не считали…), мы с Лидой отправились на кухню – мыть посуду. Прополаскивая стаканы остатками горячей воды из чайника, она передает их мне, а я уж вытираю их насухо льняным полотенцем. Девушка была как-то необычно сосредоточена, или, скорее, погружена в себя, в какие-то свои мысли. И похоже, мысли эти были довольно невеселыми.
Разобравшись с чайной посудой, собираюсь было покинуть кухню, как вдруг Лида порывисто кидается ко мне, обнимает здоровой рукой за шею и прячет лицо у меня на груди. Осторожно поглаживая ее по коротко стриженным волосам и по спине, спрашиваю:
– Что стряслось?
Немного помедлив, она отвечает мне каким-то бесцветным голосом, полным внутреннего напряжения:
– Я сегодня была у врача… – И тут же в голосе ее прорывается рыдание: – Он сказал… Он сказал… У меня никогда не будет детей! – И, уже не сдерживаясь, девушка громко всхлипывает у меня на груди, не произнося больше ни слова.
– Может быть, это ошибка? Тебе надо будет показаться хорошему специалисту, – пытаюсь успокоить ее.
Лида поднимает голову. В глазах ее стоят слезы, но моя комсомолка уже не рыдает и не всхлипывает. Голос ее тверд и спокоен:
– Это очень опытный врач. Мне зима девятнадцатого года память оставила. Пришлось как-то ночевать двое суток на снегу. Потом лежала в горячке, еле выходили. И вот, оказалось… – Она вновь замолкает, чтобы через несколько секунд произнести с тем же леденящим душу спокойствием: – Теперь ты меня разлюбишь.
– Никогда! – тут же срывается у меня громкий возглас.
– Не надо кричать, – чуть кривится Лида. – Разлюбишь. Зачем я тебе такая?
– Зачем? – автоматически переспрашиваю ее, а затем решаюсь: – Пошли в комнату, объясню.
Лида остается стоять на месте, и мне приходится взять ее под руку и усилием (впрочем, совсем небольшим) повести за собой. Устроив ее на диване, говорю:
– Я попал сюда из будущего.
– Как? – лишь чуточку более оживленным голосом спрашивает девушка, сидя с закаменевшим лицом и смотря прямо перед собой невидящим взором.
– Если бы я знал – как! – бросаю в сердцах и продолжаю: – Я родился в одна тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году…
– Что, Уэллса начитался про машину времени, а теперь сам принялся фантазировать? – с вялым скептицизмом перебивает меня Лида.
– Да погоди ты! Дай досказать. – Мне уже все равно, поверит она в путешествие во времени или нет. Главное – вырвать из нахлынувшего на нее чувства безнадежности, и я начинаю заводить сам себя. – Ты думаешь, мне легко жить, зная, какими страшными и кровавыми путями шла история? – Мои пальцы с силой впиваются ей в плечи. – Ты можешь себе представить войну, которая унесла больше пятидесяти миллионов жизней? Ты можешь себе представить концентрационные лагеря, где людей уничтожали сотнями тысяч? Ты можешь себе представить бомбу, которая за несколько секунд может испепелить крупный город со всеми его жителями?
Лида безуспешно пытается оторвать от себя мои руки:
– Пусти!.. Синяки останутся…
Опомнившись, отпускаю ее:
– Извини… Но для меня все это – реальная история. И вполне возможно – ваше, точнее, теперь уже наше общее будущее.
– Не хочу я такого будущего… – бубнит себе под нос девушка.
– И я не хочу!!! – Крик рвется у меня из самой глубины души. – Поэтому у меня нет другого выхода, как сражаться за то, чтобы наше будущее стало другим. Не настолько мрачным. Все исправить, конечно, невозможно. Людей не переделаешь, во всяком случае, так быстро. Но все, что в моих силах, буду делать.
– Так ты что, знаешь, что будет завтра, в следующем месяце, через год, через два? – В голосе Лиды скептицизм перемешан с затаенной опаской.
– Нет. Не настолько я хорошо изучал в своем времени историю, чтобы знать все события с точностью до дня, – отрицательно качаю головой. – Но кое-что, конечно, помню. – И на Лиду посыпался ворох бессистемной информации – все, что удалось припомнить с ходу: – Летом французы выведут свои войска из Рейнской области. В конце года на конференции в Локарно состоится подписание соглашений о гарантиях европейских границ. В двадцать седьмом году маршал Чан Кайши начнет резню китайских коммунистов. В двадцать девятом в капиталистическом мире разразится самый глубокий за всю историю экономический кризис. В тридцать первом году Япония оккупирует Маньчжурию. В тридцать третьем к власти в Германии придут нацисты во главе с Гитлером. В середине тридцатых годов начнется производство танков с противоснарядным бронированием, а затем для боевых самолетов будет окончательно принята схема моноплана. К концу тридцатых будут созданы радиолокационные станции, способные обнаруживать корабли и самолеты на расстоянии более сотни километров…
– А у нас, у нас что будет? – В голосе девушки на этот раз недоверие было смешано с растущей тревогой.
Что будет? А и в самом деле – что? Что пойдет так же, как было в известной мне истории? После короткой паузы говорю:
– С достаточной точностью могу сказать, что в этом году будут очень хорошие виды на урожай, но затяжные осенние дожди сильно испортят дело. В тридцать первом и тридцать втором годах подряд будут сильные засухи… Пойми, все, о чем я только что сказал, – для меня прошлое. Уже прошедшая история. Но вот пройдет ли она здесь точно так же – не знаю. Многое, конечно, произойдет с неизбежностью. Например, те же засухи. Кризис двадцать девятого года – обязательно. То, что я говорил про танки, самолеты, радиолокацию, – тоже. А вот что касается политических событий… – Внимательно смотрю в глаза Лиде. – Во-первых, случайностей в ходе истории еще никто не отменял. Поэтому конкретные события здесь вполне могут отличаться от той истории, которая известна мне. Кроме того, не следует сбрасывать со счетов и сознательного воздействия на ход исторических событий. История СССР уже кое в чем пошла иначе, чем в моем прошлом, потому что я не сидел тут сложа руки, как пассивный наблюдатель.
– Что ты имеешь в виду? – Теперь моя возлюбленная уже явно встревожена.
– Я попал в это время в самом конце августа двадцать третьего года. И практически сразу попытался разными путями воздействовать на развитие политической борьбы. Кое-что удалось. – Делаю несколько глубоких вдохов, чтобы немного успокоить часто заколотившееся сердце.
– Тебе удалось… что? – Тревога, охватившая Лиду, подействовала даже на ее всегда литературно правильную речь.
– В моей истории пост генерального секретаря ЦК не был ликвидирован на Тринадцатом съезде. Он, по существу, вообще не был ликвидирован. А вот пост генерального секретаря Исполкома Коминтерна ликвидирован был, но на год позже. В моей истории Троцкий не выступал с призывом свернуть дискуссию по «письму сорока шести». Напротив, он косвенно поддержал авторов письма. И в отставку с поста председателя Реввоенсовета он в начале двадцать четвертого года не уходил – его с треском выкинули в двадцать пятом.
– И что, это все сделал… ты? – В голосе девушки тревога по-прежнему смешана с недоверием.
– Разумеется, нет! – решительно отметаю это предположение. – Я лишь подтолкнул кое-кого к действиям в нужном направлении. А дальше… Дальше сработали уже их политические интересы, личные амбиции, затаенные страхи. Да и появление хозрасчетных бригад на пять лет раньше, чем было в моей истории, – в гораздо большей степени заслуга Шацкина и его товарищей-комсомольцев, нежели моя. Я же опять-таки всего лишь подтолкнул…
– Но зачем? Зачем тебе все это? Ты вмешиваешься в такие дела… – Лида в недоумении, да и страх за мою бедную головушку тоже явственно сквозит в ее словах.
– Затем, что нам не удалось создать крепкое социалистическое общество! – Так, остынь немного. Не срывайся на крик. – СССР вынес Вторую мировую войну, выйдя из нее победителем, за что заплатил многими миллионами жизней, а затем распался из-за внутреннего разложения. Сейчас там вместо социализма вновь смастерили капитализм. Получилось нечто донельзя омерзительное. Мне не хочется, чтобы и вы пришли к такому же будущему.
– Как же… Как же так получилось? – У Лиды в глазах опять слезы. Похоже, она уже почти не сомневается в моих словах. – Неужели все было зря?
– Нет, не зря. Даже при том исходе, который наблюдал я, это было не зря. Мы до сих пор живем во многом благодаря наследию Советского Союза. – Решительно мотнув головой, ломаю линию разговора: – Мы с тобой обязательно обсудим все это. Подробно. Но главное, что я хотел тебе сказать, совсем не об этом.
– Что еще? – Девушка близка к панике. И правда, что может быть страшнее известия о гибели СССР?
– В том времени, откуда я попал сюда, я прожил довольно долгую жизнь. И есть один урок, который я выучил, затвердил крепко-накрепко. Я научился верности. Это, пожалуй, единственное, что я смог прихватить из своего мира с собой, переместившись сюда. И мне никогда не забыть женщины, научившей меня этому. – Да, все так и есть. Именно по этой причине и не мог так долго сделать шаг навстречу Лиде. – Поэтому я не оставлю тебя. Ни за что. Даже смерть не будет уважительной причиной.
Мои руки обнимают девушку, прижимая ее к себе крепко-крепко и в то же время мягко и бережно, чтобы не потревожить больную руку.
– Выходи за меня замуж, комсомолка! – шепчу ей на ухо.
– Ну вот, ты опять! – шепчет она в ответ. – Ни к чему это.
– К чему! – Буду настойчив. – Не хочу, чтобы нам хоть в самом малом могли помешать какие-нибудь бумажки, уложения, параграфы и вцепившиеся в них чинуши. Чтобы никто не посмел усомниться, что ты моя жена.
– Ладно… – решает наконец уступить Лида. – Но только, чур, безо всякой этой мишуры вроде колец, фаты, подвенечного платья и свадьбы на сорок человек гостей! А не то откажусь!

Глава 18
«Броня крепка, и танки наши быстры»?

День первого апреля одна тысяча девятьсот двадцать пятого года выдался ничем не примечательным. Глупых шуток в честь «дня смеха» никто не устраивал, поскольку, похоже, этот обычай тут еще не был в ходу. Посему занимаюсь обычным делом – роюсь в бумажках. Вот постановление СТО СССР от двадцать четвертого марта сего года… А, это, кажется, отголосок нашей с Берзиньшем записки о реорганизации управления военной промышленностью. Так-так, посмотрим…
Наше предложение о сосредоточении руководства военным производством в руках ГУВП не прошло. Правда, и того удвоения руководства военной промышленностью в системе ВСНХ, которое произошло в моей истории путем превращения Главного управления военной промышленности в производственное объединение военной промышленности «Военпром» и постановкой над ним еще и Военно-промышленного управления ВСНХ здесь тоже не случилось. А вот Военно-промышленный комитет при СТО, как мы и предлагали, был создан…
Гляди-ка! «…Образовать Центральное военно-промышленное управление (ЦВПУ) в составе СНК СССР…» И, в отличие от Военно-промышленного комитета, оно стало не комиссией по согласованию вопросов развития военной промышленности между разными ведомствами, а вполне полновластным органом по управлению военной промышленностью вне зависимости от ее ведомственной принадлежности. То есть ЦВПУ при СНК СССР стало органом, подобным тому, каким мы хотели видеть ГУВП. И статус его даже выше – мы-то предлагали лишь расширить полномочия существующего Управления в составе ВСНХ. А тот факт, что оно создано не при СТО, а при Совнаркоме, означал, что Сталину удалось перетянуть это одеяло на себя, стащив его с Каменева…
Другой новостью стало создание Комитета подготовки трудовых резервов при Наркомпросе и создание Управления трудовых резервов в структуре Наркомтруда. Председателем нового комитета с правами заместителя наркома просвещения стал Лев Давидович Троцкий. И статья его в «Известиях» появилась, с разъяснением архиважнейшей роли подготовки квалифицированных кадров в борьбе за социалистическую реконструкцию народного хозяйства. Правда, до лаконичной формулы «кадры решают все» Лев Давидович не додумался.
Троцкий – заместитель Луначарского… Ну и коленца выкидывает здешняя история после моего вмешательства!
Помимо прочей текучки по Главному экономическому управлению, которой с радостью загрузил меня Манцев, обрадованный донельзя, что его зам вернулся со сборов и теперь есть на кого перекинуть множество дел, вечерами пишу записку для Фрунзе. Чего ради лезу в военные вопросы? Или мне хлопот с военной промышленностью показалось мало? Нет, тут дело в другом.
У этой записки есть две цели. Главная – суметь заинтересовать Михаила Васильевича хотя бы до такой степени, чтобы он пошел на личный контакт. И второстепенная – продвинуть некоторые идеи насчет военного строительства в СССР. Впрочем, если второстепенная не сработает, то вряд ли реализуется и главная. Проблема в том, что прямого выхода на Фрунзе у меня нет… Но ведь есть выход на начальника снабжения РККА Котовского, а он с Фрунзе в очень хороших отношениях. Дело за малым – чтобы Григорий Иванович поддержал мою затею.
Но для начала я созвонился с Рейнгольдом Иосифовичем Берзиньшем, представителем РВС в правлении ГУВП, вместе с которым мы готовили записку о военной промышленности. Он все-таки значительно лучше меня знает реалии военного производства здесь и сейчас.
Первый вопрос, который я ему задал после обмена приветствиями, звучал так:
– Рейнгольд Иосифович, как продвигаются дела у комиссии ГУВП по танкостроению?
Тот махнул рукой с выражением плохо скрываемой досады на лице:
– Они там увлеклись черт знает чем. Выдумывают какие-то нелепые конструкции, которые очевидно нежизнеспособны. Нет чтобы взять за образец какой-нибудь приличный танк и приспособить его к нашим условиям производства!
– А мы вообще-то потянем изготовление современного танка? Есть у нас заводы, которые поднимут это дело? – Мое беспокойство вполне оправданно. Вон, ручной пулемет, сконструированный Токаревым на базе «максима», только на Тульском заводе и получается выпускать.
– Так ведь даже в двадцатом году смогли на Сормовском заводе «Русский Рено» изготовить! И не один! – не поддержал моих сомнений Берзиньш. – Правда, тяжелый получился, качество паршивое, да и цена у него по нынешнему курсу будет где-то тысяч тридцать пять, а то и больше, что никуда уже не годится. Но вот Обуховский в Питере, то есть «Большевик», думаю, справится с этим куда как лучше. Там даже броневые листы могут делать с поверхностной закалкой. Да и на Путиловском есть опыт работы с броневыми машинами. Коли с броней будут проблемы, можно еще и Ижорский подключить, там корабельную броню катают.
– А двигатели?
Вопрос крайне болезненный. С собственным производством двигателей у нас пока дела не блестящие. Судовые дизели и лицензионные движки для автомобилей делаем, а вот сверх этого – увы! Авиация, например, в основном на импорте сидит. Правда, недавно начали вместе с лицензионным «Юнкерсом» двигатель для него делать, но и образец не слишком удачный, и качество хромает. Надо бы совет подкинуть – когда BMW свой новый движок до ума доведет, достигнуть с ними соглашения по производству двигателей у нас, но вот сроков не помню. В двадцать пятом, точно, но вот когда? А вот с танковыми и тракторными двигателями у нас почти полный ноль. Лицензионный двадцатисильный движок для Фордзона-Путиловца – это слезы, а не двигатель.
– Справятся… – говорит представитель РВС, но уже без прежней уверенности. – Там, правда, двигателей раньше не делали, но если им прислать конструктора-двигателиста да оборудование кое-какое дополнительное, то, думаю, освоят.
Ну что же, ситуация понятная. Остальное додумаю сам. Ага, додумал! Целую неделю насиловал свой мозг, чтобы выжать из него содержавшиеся там обрывки информации по интересующим меня вопросам. А затем еще целый рабочий день угробил на то, чтобы собственноручно перепечатать свой рукописный черновик. Нет, можно было бы поручить и машинистке из секретной части, но тогда надо регистрировать документ официально, присваивать ему гриф секретности и отправлять заведенным порядком по инстанциям. Это меня как раз и не устраивало.
Спрятав черновик в сейф, звоню Григорию Ивановичу:
– Добрый день! Осецкий у телефона. Помните еще такого?
– Добрый день. Вас, пожалуй, забудешь! Тут слух недавно прошел, что вы с ГПУ перестрелку устроили, – со смешком ответил Котовский.
– Злостная клевета! – отвечаю ему с полным основанием. – Я человек исключительно законопослушный, и у ГПУ ко мне никаких претензий нет и быть не могло.
– А у вас к ГПУ? – с тем же смешком интересуется Котовский.
– У меня с ГПУ полное взаимопонимание, – говорю на полном серьезе. – Но шутки в сторону. Надо переговорить по серьезному делу, касающемуся вашего взаимодействия с Главным управлением военной промышленности.
Договорившись о встрече на завтра, кручу ручку отбоя. Что же, пока есть еще немного времени до конца рабочего дня, надо, сколько возможно, разгрести накопившуюся текучку.
В четверг, девятого апреля, удалось сделать два важных дела.
Первое из них заключалось в том, что мне наконец-то удалось вытащить Лиду прокатиться на трамвае в обеденный перерыв до отдела ЗАГСа Хамовнического райисполкома. До Краснопресненского ЗАГСа от ВСНХ добираться было бы, наверное, ближе, но я понятия не имел, где он находится (Лида, как оказалось, тоже). Впрочем, я и про расположение Хамовнического ЗАГСа не знал, но догадался накануне поинтересоваться у Евгении Игнатьевны.
– Да ты, соколик, никак жениться надумал? – всплеснула руками моя хозяйка. – Пора уж, давно пора! А кто невеста? Уж не та ли барышня, что с тобой тут бывала? – полюбопытствовала она.
– Да, та самая. Лида, – подтверждаю ее догадку.
– Эх, все торопитесь, молодежь, – покачала головой старушка. – Разве ж так в прежние-то времена свадьбу сговаривали. И в церковь-то небось не пойдете… Ладно, чего тут судить да рядить, все равно по-своему сделаете. Слушай тогда. – И она стала объяснять: – Новая власть контору эту, ЗАГС, значит, у нас в Хамовниках в Полицейском доме устроила.
– Это что еще за Полицейский дом? – удивляюсь я.
– Ну как же? Бывший Булгаковой, что в Малом Успенском переулке. Только теперь его Малым Могильцевским велено величать – вот тоже прозвание удумали, прости господи… Значит, это аккурат будет третий нумер по Малому Успенскому. А Полицейский – потому что там управление Второго участка Пречистенской части размещалось, – пояснила она. И тут же, безо всякого перехода, добавила: – А девушка хорошая. Ты ее держись, не обижай.
И вот, доехав на «Аннушке» по Бульварному кольцу до Сивцева Вражка, мы с Лидой прошли по нему до Большого Власьевского переулка, по нему достигли пересечения с Гагаринским и на следующем перекрестке свернули уже в Малый Могильцевский. Здание бывшего Полицейского дома имело довольно мрачный вид – трехэтажное, сложенное из красного кирпича не самого лучшего качества, оно еще не обзавелось ни четвертым этажом, ни светленьким штукатурным покрытием, как то было в моем времени. Разыскав нужную комнату, я достал уже заранее написанное заявление, под которым и Лида успела расписаться, мы дали подписку о добровольном вступлении в брак и об отсутствии препятствий к браку, и через четверть часа все формальности были завершены.
Заместитель председателя отдела ЗАГС поинтересовался, какой фамилией будут именоваться супруги (ибо по действующему законодательству, оказывается, фамилия у супругов должна быть общая), Лида, чуть дернув плечиком, согласилась на мою, – и секретарь внес запись о бракосочетании в соответствующую книгу. Зампредседателя воздвигнулся над столом, покрытым красным сукном, сбивчиво зачитал нам запись, сделанную в регистрационной книге, объявил брак между нами вступившим в законную силу, поздравил новобрачных и пожал каждому руку. Секретарь, получив от нас с Лидой по рублю госпошлины, выписал нам по свидетельству о заключении брака, и мы поспешили обратно на работу.
Второе важное дело – состоялась моя встреча с Котовским.
Пройдя в уже знакомый кабинет в здании РВС, крепко жму руку Григорию Ивановичу (хватка у него медвежья, но и я не совсем уж слабак, так что рука выдержала).
– Не возражаете, если Юзеф Станиславович тоже поучаствует в нашем разговоре? – первым делом интересуется Котовский. Только теперь замечаю Уншлихта, устроившегося на диване у боковой стенки кабинета.
– Напротив, буду рад. Это такая проблема, что и товарищу Уншлихту будет полезно в ней покопаться. Вы ведь у нас Остехбюро курируете? – поворачиваясь к нему, задаю этот вопрос.
Юзеф Станиславович чуть дернул головой и изобразил кривоватую усмешку, не произнося ни слова. Вот конспиратор: явно не хочет затрагивать этой темы. Григорию Ивановичу же не терпится начать разговор.
– Так что там у вас за серьезное дело? – звучит его басовитый голос, полный внутренней мощи.
– Вот, поглядите, – протягиваю ему папочку с несколькими рукописными листами. – Здесь целый ряд соображений по делам, касающимся РККА. И прежде чем проталкивать это Михаилу Васильевичу, хотело бы выяснить ваше мнение.
Раскрыв папку, Котовский пробежал глазами первые строки:
«Уважаемый Михаил Васильевич, хотя я не являюсь военным специалистом, все же считаю необходимым донести до вас ряд соображений, могущих в перспективе иметь серьезное значение для развития РККА. Это – результат моих личных наблюдений в ходе прохождения военных сборов, заграничных командировок, бесед с командирами РККА и специалистами военной промышленности. Взгляд со стороны, каким бы дилетантским он ни был, иногда позволяет увидеть то, мимо чего скользит привычный взгляд специалиста…»
– Ладно, эту лирику я читать не буду, – вновь басит Котовский, бросая папку на стол. – Давайте коротко и по существу.
– Хорошо. – Хочешь коротко и по делу? Мы и так можем. – Первое. Уровень боевой подготовки красноармейцев недопустимо низок. Это определяется рядом объективных причин: низким образовательным уровнем призывников, нехваткой средств на оборудование полигонов и учебных классов, а также на выделение потребного количества огнеприпасов для производства стрельб, низкой квалификацией значительной части младших и средних командиров. Поэтому, в частности, весьма эффективных методов военной подготовки, применяемых в германском рейхсвере, мы перенять не можем. Однако при этом в ряде частей и подразделений у нас все же обеспечивается довольно высокий уровень боевой подготовки. Мои предложения: созвать совещание младших и средних командиров, добивающихся наиболее высоких результатов в боевой подготовке, и с их помощью выработать более эффективную методику обучения, в том числе ускоренный вариант для территориальных соединений. Изложить эту методику на столь простом и доступном уровне, чтобы ее можно было вдолбить в голову практически любого младшего и среднего командира. Регулярно проверять результаты применения этой методики и вносить соответствующие поправки.
– Так, идею понял, – вставил реплику Котовский, – давай дальше.
– Второе. Будущая война будет войной моторов. Необходимо уже сейчас, не дожидаясь развертывания промышленности, способной поставить для РККА соответствующую военную технику, развертывать организационные структуры механизированных соединений, скажем, бригад. Это позволит нам заранее обкатать эти структуры, подготовить кадры, сделать наметки по тактике применения, в общем, сэкономить время на развертывание, когда мы сможем получить технику. Пока можно ограничиться старыми танками, бронеавтомобилями, даже макетами на грузовиках, отрабатывая с их помощью тактические приемы и основы взаимодействия с артиллерией и пехотой. (Ну, уж этот-то крючок Григорий Иванович должен заглотить. Ведь он же сам, собственно, выдвинул идею о создании броневых сил на базе кавалерийских соединений.)
– А кавалерию теперь что же, сразу побоку? – интересуется Котовский. Гляди-ка, не стал восторгов высказывать. Мыслит практически.
– Ни в коем случае! – горячо возражаю на такое предположение. – Хотя, в отличие от Гражданской войны, в условиях насыщения войск пулеметами и артиллерией, а также широкого применения авиации кавалерия уже не может исполнять роль ударной силы, ее рано списывать со счетов. Во-первых, мы не сможем сразу создать и оснастить в необходимом количестве целиком механизированные соединения, а поэтому неизбежно на переходный период нам понадобятся смешанные, бронекавалерийские войсковые единицы. Во-вторых, даже и при полной моторизации кавалерия очень долго будет незаменима для рейдовых действий при прорыве в тыл противника в условиях бездорожья, распутицы, глубокого снега – в общем, в тех случаях, когда и где не пройдет техника или невозможно будет уверенно снабжать ее горючим.
– Точно, – поддержал эту мысль начальник снабжения РККА, – механизированные соединения по-любому надо создавать, но и лошадка нам может еще ой как пригодиться.
– Третье, – продолжаю перечислять свои идеи. – Для механизированных соединений нам нужны танки. Хотя сейчас наша промышленность вряд ли сможет создать хороший современный танк, но нам нужно иметь хоть какие-нибудь боеспособные танки. Это нужно и для успокоения чересчур ретивых соседей, и для организации боевой подготовки перспективных механизированных соединений, и для наработки опыта проектирования и производства броневой техники. Кроме того, для действий совместно с танками нам надо будет создать подвижную артиллерию и подвижную пехоту, оснащенную таким образом, чтобы скорость ее передвижения была не ниже, чем у танков. И такие соединения предъявляют повышенные требования к оперативному управлению и взаимодействию, а посему без высокой степени их радиофикации не обойтись.
– Насчет танков меры уже приняты, – подает наконец голос Уншлихт. – У вас там, в ГУВП, танковая комиссия с прошлого года работает. И проектированием артиллерийских самоходов тоже группа занимается.
– Не работает, а топчется на месте, – немедленно возражаю ему. – Они вместо практической работы по освоению танков в производстве занимаются выдумыванием разного рода прожектов. У нас собственной конструкторской школы по танкостроению нет, а они, вместо усвоения достаточно богатого зарубежного опыта в этой области, рождают одни беспочвенные фантазии. Нам же нужен проект реального танка, пригодного для боевых действий и для освоения нашей промышленностью.
– Копировать зарубежные образцы? – Заместитель председателя РВС СССР пожимает плечами с недовольной миной на лице. – Нам нужны свои танки!
– Нужны, – немедленно соглашаюсь с ним. – Но сейчас мы даже хорошо скопировать современный танк не сможем. Для начала придется конструировать броневую машину на базе существующих образцов периода империалистической войны, приспосабливая их конструкцию к уровню имеющихся производственных мощностей. Затем, если справимся, – можно замахнуться и на точное копирование лучших, наиболее перспективных зарубежных образцов. И лишь после того как справимся и с этим, можно будет замахнуться на собственные конструкции танков.
– Мы не можем вечно оглядываться на нашу техническую отсталость! – в сердцах восклицает Уншлихт. – Что, вы думаете, империалисты нас будут обеспечивать образцами современной военной техники?! Самим надо научиться делать, самим!
– Не во всем же мы плетемся позади Запада! – не менее запальчиво возражаю ему. – С разработкой автоматического стрелкового вооружения идем, пожалуй, почти что вровень. Нижегородская радиолаборатория вроде бы не без пользы работает. Авиаконструкторы у нас свои растут очень неплохие. Вот с моторами – почти полный швах. И тут дело упирается не только в конструкторские и инженерные кадры. Производство наше хромает на обе ноги. И чтобы не быть вынужденными оглядываться на нашу техническую отсталость, нужна коренная технологическая модернизация промышленности. Нужны современные высокоточные станки. Нужны спецстали. Нужен высокооктановый бензин. Нужно собственное электрооборудование. Да еще прорву всего надо обеспечить! Фактически, чтобы иметь современную военную промышленность, нужно всю нашу экономику строить чуть ли не заново… – Надо бы остановиться. Что-то меня на широкие обобщения понесло вместо конкретных предложений о развитии вооруженных сил.
После моих слов все присутствующие одновременно задумались, и в кабинете на какое-то время повисла тишина.
– Добро! – вдруг веско произнес Котовский, не дожидаясь выводов своего непосредственного начальника. – Думаю, кое-что из этого Михаилу Васильевичу может пригодиться. Особенно при выработке позиции военного ведомства по планам социалистической реконструкции народного хозяйства страны. Я с ним переговорю и перезвоню вам, Виктор Валентинович.
– А что вы там говорили насчет Остехбюро? – спокойным, даже немного вкрадчивым голосом вдруг спрашивает Юзеф Станиславович.
– Не беспокойтесь, мне ваши военные тайны ни к чему, – произношу это серьезно, без намека на усмешку. – Но перспективные разработки – это такое дело, что нельзя быть полностью уверенным в успехе, а средств на них уходит очень много. И сворачивать нельзя: без поиска тоже вперед не продвинешься. Поэтому, полагаю, было бы нелишним завести при РВС комиссию ученых и технических экспертов, которые анализировали бы различные проекты – как на стадии подготовки, так и на разных ступенях реализации. Тем самым удавалось бы отсеивать заведомо пустое прожектерство, на которое отдельные ретивые изобретатели в погоне за собственными химерами не прочь израсходовать народные денежки.
Уншлихт опять слегка дернул головой, потом задумался, обхватив рукой подбородок, и через полминуты изрек:
– Пожалуй, это здравая мысль. Стоит обдумать.
На сем мы и распрощались.
Перемены в моей жизни после официальной женитьбы оказались не столь уж велики. Не желая садиться на шею семейству Лагутиных, я оставался жить у себя, в Малом Левшинском, на попечении Игнатьевны, а Лида, в свою очередь, не хотела оставлять без присмотра своего отца. Странным образом это обстоятельство ее вроде бы не слишком сильно беспокоило. Если пользоваться термином, описывающим брачные отношения эпохи родового строя, у нас получилась дислокальная семья – то жена живет у мужа, то наоборот…
Хотя я и не засиживался допоздна на работе и уж тем более не оставался ночевать по месту службы, как Михаил Евграфович, дела требовали нешуточной отдачи. Троцкий за моей спиной протащил меня в члены Комитета по трудовым резервам и теперь требовал подготовки целой кучи документов, намереваясь добиться их одобрения на высшем уровне (Пленуме ЦК) сразу после XIV партконференции, – а до нее оставалось всего ничего.
– Ведь это же вы сами, Виктор Валентинович, проталкивали все эти идеи насчет подготовки кадров для индустриализации загодя! – корил он меня в ответ на робкие попытки отбояриться от новой нагрузки. – Так уж извольте поработать на этом поприще как следует, засучив рукава!
Пришлось заняться писаниной да два или три раза показаться на заседаниях Комитета. Луначарский вполне поддерживал наши идеи, но скудные ресурсы Наркомпроса не позволяли в сколько-нибудь широких масштабах превратить эту поддержку во что-либо более осязаемое. Троцкому приходилось в большей мере полагаться на заинтересованность трестов ВСНХ в квалифицированных работниках. Но и здесь хозрасчетная прижимистость давала себя знать – далеко не все спешили раскошелиться на подготовку кадров хотя бы и для самих себя.
Разумеется, несмотря на занятость, я не переставал следить за текущими событиями. Сначала я с удовлетворением прочитал в «Известиях» о том, что тринадцатого апреля открылись организованные ВСНХ СССР первые вечерние курсы красных директоров и ответственных работников трестов. Да, хорошо, но мало! А семнадцатого апреля, незадолго до начала XIV партконференции, Н. И. Бухарин выступил со своим знаменитым призывом к крестьянству «Обогащайтесь!». Это были не простые слова: уже на следующий день СНК СССР принял «Временные правила» по применению подсобного наемного труда в крестьянских хозяйствах. Правда, они еще подлежали утверждению съездом Советов, но сигнал о возможности легального использования наемной рабочей силы на селе, причем без ограничения числа нанимаемых, был дан недвусмысленный. Интересно, Зиновьев бросится разыгрывать тезис о недооценке ЦК РКП(б) опасности роста кулака, как в моем времени, или заосторожничает?
По мере приближения партконференции я настолько ушел с головой в дела Комитета по трудовым резервам, что звонок Григория Котовского утром двадцатого апреля оказался для меня неожиданным.
– Здравствуйте, Виктор Валентинович. Ваша записка заинтересовала не только меня, но и Михаила Васильевича.
– Здравствуйте, Григорий Иванович! Я уж, честно говоря, и не надеялся.
– А зря! – прогудел своим басом Котовский. – Михаил Васильевич мне даже брякнул в сердцах: «Устал я уже от всяких прожектеров – изобретателей чудо-оружия и от бюрократических дрязг красных генералов: другого дела себе найти не могут, как заниматься дележкой полномочий между Штабом РККА и Главным управлением РККА! Хорошо, нашелся один человек, хоть что-нибудь по решению реальных проблем предлагающий, и тот – невоенный!»
– Так и сказал? – переспрашиваю не без удивления. Неужели самого Фрунзе всерьез зацепило?
– Так и сказал, – подтвердил начальник снабжения РККА. – И велел тащить к нему этого самого Осецкого, как он выразился. Так что ждет он тебя сегодня в восемнадцать сорок у себя. До встречи!
– До встречи, – успеваю машинально среагировать, прежде чем в трубке раздастся сигнал отбоя.
Михаил Васильевич произвел на меня при встрече самое благоприятное впечатление. Он был очень похож на известные мне портреты и фотографии, и манера общения у него оказалась под стать его облику – такая же дружелюбная, открытая, но в то же время и строго-деловая.
После того как я обменялся рукопожатиями с наркомвоенмором и с присутствующим в его кабинете Котовским, Фрунзе сразу перешел к делу:
– Меня весьма заботит состояние боевой подготовки в РККА. Но, честно говоря, ваши предложения не кажутся мне серьезными. Собрать самых успешных командиров и поручить им выработку методики? Положим, соберем, методику они дадут, а дальше-то что? Остальных наших командиров мы на уровень лучших никаким чудом не вытянем, во всяком случае, за короткие сроки. И что тогда толку будет от новых методических указаний, если наши кадры с ними просто не справятся? А ведь так и выйдет! – в сердцах воскликнул наркомвоенмор.
– Михаил Васильевич, как вы полагаете, в нынешнем рейхсвере боевая подготовка на хорошем уровне? – интересуюсь его мнением.
– Несомненно! – твердо заявил он в ответ. – Если с нами сравнивать, так просто на великолепном!
– А вы как думаете, там все офицеры и унтеры – военные гении? Думаю, вопрос риторический. Далеко не все! Тупых, ограниченных солдафонов там хватает. Но им вдолбили в голову определенные методы подготовки бойцов, и эти методы работают у любого командира. Пусть не отлично, пусть хорошо или даже удовлетворительно – но работают!
– Постойте, постойте… – проговорил Фрунзе. – Вы это к чему?
– А к тому, что то совещание самых способных младших и средних командиров, которое я предлагаю собрать, должно выработать не просто новую методику обучения бойцов. Это должна быть методика простая, доступная для усвоения самыми недалекими из наших кадров и в то же время детально расписанная, чтобы не упустить ничего важного. Каждый элемент обучения по этой методике должен быть, что называется, разжеван и в рот положен, и к тому должен быть обязательно добавлен поэтапный контроль усвоения боевых навыков бойцами – по простым и наглядным критериям. Без такого контроля все утонет в нашем обычном разгильдяйстве. Вот что я подразумеваю! – с нажимом произношу последнюю фразу.
– Та-а-ак… – тянет Фрунзе. Во всяком случае, немедленных возражений с его стороны не следует. – А что это за Центр боевого применения и обучения войск вы предлагаете в своей записке?
– Так этот Центр как раз и должен заниматься выработкой методик обучения, проверкой их практической пригодности, контролем их усвоения в войсках, исправлением выявленных ошибок и недоработок, учетом нового опыта, в том числе полученного в реальных боевых действиях как у нас, так и за рубежом, и совершенствованием методов подготовки войск на этой основе.
Наркомвоенмор побарабанил пальцами по столу, выстукивая какую-то мелодию (не дал бог музыкального слуха – так и не разобрал какую).
– Понятно, – кратко бросил он, погрузившись ненадолго в задумчивость. – Но вроде бы курсы «Выстрел» у нас чем-то таким занимаются. И целое управление в нашем наркомате боевой подготовкой ведает. Зачем нам еще одна структура?
– Курсы «Выстрел» и вправду некоторое внимание совершенствованию боевой подготовки уделяют. Но их главная задача – повышение квалификации командных кадров. И прочими проблемами они занимаются постольку-поскольку, – возражаю Михаилу Васильевичу. – Что же до вашего Управления, то его задача – организация боевой подготовки, а к методикам там отношение донельзя рутинное. Есть утвержденные – и ладно. Главное – довести их до исполнителей. А насколько они хороши, об этом голова пусть у кого-нибудь другого болит.
Фрунзе опять тянет паузу, а затем перескакивает на другую тему:
– Почему вы утверждаете, что танковая комиссия ГУВП занимается беспочвенным прожектерством?
– Потому, во-первых, что они дальше эскизных проектов так и не продвинулись. Да и по всему видно, что даже их самих эти наработки отнюдь не удовлетворяют. Во-вторых, все эти проекты делаются в отрыве от реального мирового опыта танкостроения и, в-третьих, безо всякой оглядки на реальные производственные возможности нашей промышленности, – поясняю свою позицию председателю РВС.
– Но вы ведь не технический специалист в области танкостроения и вообще в области военного производства? Почему же вы указываете в своей записке, что нам надо ориентироваться именно на существующие образцы периода империалистической войны? – продолжает наседать Фрунзе.
– Да, я не специалист в области танкостроения, – подтверждаю его сомнения. – Зато я хорошо представляю себе возможности нашей военной промышленности. С приспособлением имеющихся конструкций танков к условиям нашего производства мы худо-бедно можем справиться, что доказано практическим опытом. Но и это достигается с очень большим трудом. Поэтому замахиваться на самостоятельное конструирование и производство какого-то предполагаемого новейшего танка нам пока еще не под силу. И должен вам заметить, Михаил Васильевич, что Военвед сам отчасти виноват с затяжкой дела проектирования реальной броневой машины для РККА. Вы ведь так и не сформулировали внятно своих технических требований к такому танку. А пора бы! – И чтобы восполнить этот досадный пробел, вставляю свои «пять копеек»: – Повторю еще раз: я не специалист в области танкостроения. Но у меня есть свой взгляд на стоящую перед нами задачу – дать верные технические требования к проекту танка для РККА, взгляд человека, хорошо знакомого с организацией и управлением производством. И первое, что можно сказать с этой точки зрения: воюет не техника, воюют люди. Техника же должна создать людям наилучшие возможности для выполнения их боевой задачи.
При этих словах наркомвоенмор посмотрел на меня с нескрываемым интересом и кивнул, как бы поощряя говорить дальше.
– Какие требования с этой точки зрения можно предъявить танку? В первую очередь танк должен обеспечивать боевую работу экипажа. Что же это значит? – внимательно смотрю на Михаила Васильевича и встречаюсь с его таким же внимательным взглядом. – В чем заключается эта боевая работа и какие ее элементы наиболее важны, это вам лучше военспецы расскажут. Я могу лишь сослаться на разработки Гастева для промышленности и сказать в самых общих чертах: надо обеспечить наибольшие удобства для исполнения каждой боевой функции – чтобы все было под рукой, ничто не мешало, чтобы были, например, удобные сиденья, вентиляция и так далее. Кстати, неплохо бы привлечь Алексея Капитоновича и его ЦИТ к проектированию ваших боевых машин.
– Слушай, у тебя все идеи такие оригинальные? ЦИТ нам будет танк проектировать, надо же… – не скрывая своего удивления, Фрунзе внезапно переходит на «ты».
– Да не проектировать! – пытаюсь объяснить ему суть дела. – А консультировать проект с точки зрения обеспечения условий для самой эффективной работы экипажа, – стараюсь говорить возможно более спокойно.
Похоже, возражения и вопросы у Фрунзе кончились, но и слов согласия он не произносит – так же, как и при обсуждении вопросов военной подготовки. Нарком опять переводит разговор на другую тему:
– Вот вы («Снова на «вы» перешел», – автоматически фиксирует мое сознание) предлагаете создавать бронесилы путем формирования целых соединений. Механизированные бригады организовать советуете. Но зачем нам для поддержки действий пехоты такие крупные войсковые единицы? Для поддержки стрелковых частей достаточно танковых рот или, в крайнем случае, батальонов.
Тут уж не выдерживает молчавший до сих пор Котовский:
– Михаил Васильевич! Уж сколько раз говорено! Это же мощнейшая ударная сила получится!
Фрунзе, кажется, совершенно не обращает внимания на его слова, терпеливо дожидаясь ответа от меня.
– Товарищ наркомвоенмор, мне известно, что сегодняшние представления о тактике применения танков рассматривают их в первую очередь как средство непосредственной поддержки пехоты и лишь в некоторых случаях – средство коротких рейдов в тыл противника для нанесения удара по какому-либо объекту с последующим отходом обратно в расположение своих войск. Но это серьезная недооценка возможностей танковых войск.
– Танковых войск? – Михаил Васильевич зацепился за это слово. – Вы еще и новый род войск создать хотите?
– И правильно! – басит Котовский, но Фрунзе по-прежнему не обращает на его реплики внимания.
– Будет новый род войск или нет – дело десятое, – отмахиваюсь от этого вопроса. – Главное же в том, что многие профессиональные военные не понимают потенциальных возможностей, заключенных в танковой технике. Танк автономен, оружие и боезапас везет с собой, имеет запас хода до ста километров, а его скорость на марше намного превышает скорость маневра обычной пехоты и артиллерии. Значит, танки могут не только прорывать линии обороны, но и вклиниваться глубоко в тыл противника. Вот на какой потенциал танка, как мне кажется, следует делать ставку. Но для того чтобы реализовать этот потенциал, одних танков мало.
– Что же вам еще нужно? – Михаил Васильевич спрашивает без тени раздражения, но все-таки с некоторым напряжением в голосе. И его можно понять – при нынешнем-то тощем бюджете Военведа замахиваться на новый род войск…
– Мне? – переспрашиваю с удивлением. – Мне нужна сильная РККА. А вот для создания полноценной механизированной бригады, если судить на основе имеющегося опыта организации крупных хозяйственных комплексов, нужно следующее. Во-первых, нужны кадры, способные правильно применить военную технику. Во-вторых, разумеется, танки, которые будут использоваться этими кадрами. В-третьих, танки надо подкрепить пехотой, которая передвигалась бы вместе с танками. Для этого ее надо посадить на грузовики, а еще лучше – дать ей бронированные машины. В-четвертых, поскольку одной пехотой и танками организованную оборону не прорвешь, нужна подвижная артиллерия. На первых порах сойдет и конская тяга, но лучше обеспечить ее гусеничными тягачами. Все это требует мобильных подразделений обеспечения – службы снабжения для постоянного подвоза горючего, боеприпасов и продовольствия, подвижных ремонтных мастерских, подвижной медицинской службы. И наконец, нужна радиосвязь. Поскольку это будет рейдовое соединение, проводная связь тут не годится. Да и танками в бою управлять лучше по радио. Поэтому нужны танковые радиостанции. Командирам – приемо-передающие, а обычным танкам можно ставить на первых порах только приемники. – Выдав этот длинный монолог, умолкаю, дожидаясь реакции наркома. И она не заставила себя ждать.
– Вы же отлично знаете, товарищ Осецкий, что у нас всего этого нет, и дать нам все требуемое вами наша промышленность не в состоянии! – Вот теперь раздражение все же чуточку прорывается сквозь броню невозмутимости Михаила Васильевича. – К чему тогда эти прожекты?!
– К тому, что я стараюсь заглянуть немного вперед. – Надо говорить как можно спокойнее и увереннее. – Убежден, что социалистическая реконструкция промышленности даст нам все то, что требуется для создания механизированных соединений. Не через пять лет, так через десять – наверняка. А готовиться надо заранее. Отрабатывать оргструктуры, управление, учить кадры, нарабатывать тактические приемы и оперативные схемы. Проводить учения с войсками, пусть хотя бы с условной техникой или с макетами. И тогда не получится так, что народное хозяйство дает нам технику, а что делать с ней, никто не знает и обращаться с ней не умеет.
Фрунзе молчит, пытаясь погасить вскипевшее в нем было раздражение. Добавляю, чтобы облегчить ему принятие своих замыслов:
– Михаил Васильевич, речь ведь не идет о том, чтобы с сегодня на завтра декретировать создание танковых войск. Для начала нужно создание одной экспериментальной механизированной бригады, которая будет играть роль своего рода полигона для отработки перспектив боевого применения таких войск, а заодно выполнять функции школы, готовящей кадры для будущего бронированного кулака Страны Советов.
– Полигон? Школа? – произносит Фрунзе, обращаясь как будто к самому себе. – Вот в таком разрезе эту мысль можно и обдумать…
– Собственно, ни на чем ином и не настаиваю, – бросаю финальную реплику.
– Да, накидали вы нам идеек… – тянет наркомвоенмор. – И где вы, Григорий Иванович, такого интересного спеца раскопали? Уншлихт мне тоже про него говорил, насчет Остехбюро…
Что ему говорил Юзеф Станиславович насчет Остехбюро, Фрунзе распространяться не стал, хотя сильно подозреваю, что в их разговоре не только Остехбюро поминалось, но и мои прежние контакты с ОГПУ и с РУ РККА.
Григорий Иванович широко улыбнулся:
– Богата талантами наша земля…
– Хорошо! На самом деле разговор получился не пустой. Кое-что полезное в ваших идейках определенно есть. – Фрунзе встал, давая понять, что разговор окончен. – До свидания, Григорий Иванович! До свидания, Виктор Валентинович!
Пропускаю Котовского перед собой, немного задерживаюсь, дожидаясь, пока за ним закроется дверь, и оборачиваюсь к председателю Реввоенсовета:
– Михаил Васильевич, а как ваша язва?
– К чему вы это? – нахмурился Фрунзе.
– К тому, что с ней шутки не шутят. Надо залечить во что бы то ни стало.
– С чего бы это такая трогательная забота о моем здоровье? – не скрывая иронии, интересуется нарком.
– Да с того, что очень не хочется, чтобы эта язва вас скрутила, а на ваше место уселся бы, например, Ворошилов! – Буду играть в открытую. – Конечно, Климент Ефремович человек, в общем, неплохой, делу партии предан, по-житейски неглуп, да и в военном деле понимает… Однако, боюсь, не настолько, чтобы хорошо руководить всеми вооруженными силами республики. А если он, чего доброго, затем повсюду людей подобного же калибра расставит?
– Знаете, о кадрах военного ведомства, как и о своей язве, я уж как-нибудь сам позабочусь! – машет рукой Михаил Васильевич.
– Так не пойдет! – напираю я. – Не доводите дело до операционного стола! Наркоз – штука коварная. А у меня есть средство, которое с гарантией обеспечит рубцевание язвы. Вот, смотрите. – Достаю из кармана небольшой пакетик из вощеной пергаментной бумаги. – Это средство известно под многими названиями. В Индии его зовут шиладжит, в нашей Средней Азии – мумие. Средство вовсе не шарлатанское – проверил на себе. Заживление любых ран с его помощью резко ускоряется, и никаких воспалений или нагноений.
Фрунзе недоверчиво смотрит на оплывшую пластину темно-коричневого, почти черного цвета.
– Берите, не бойтесь! – Сую бумажку с мумие ему в руки. – Растворяете кусочек этого вещества размером со спичечную головку в половине стакана кипяченой воды комнатной температуры и выпиваете на ночь. Можно запить молоком. Курс лечения – две недели, неделя перерыва и еще две недели. Вот, тут листочек с инструкцией по применению.
Потратив еще несколько минут на уговоры, вырываю наконец у Фрунзе обещание непременно испробовать это средство.
– Специально за ним человека в Лондон гонял! – говорю напоследок. – Не хочется, чтобы все труды зря пропали. Не манкируйте своим здоровьем, прошу вас! А если опасаетесь неизвестного средства, то пусть ваши лечащие врачи найдут специалиста по восточной медицине и проконсультируются с ним. Но самое простое доказательство – вот.
И с этими словами отколупываю кусочек от пластины мумие и сую себе в рот, запив глотком воды из стакана, стоявшего рядом с графином на столе.
Мы попрощались по второму разу. Покидая кабинет наркомвоенмора, чувствую себя как выжатый лимон. Да, нелегко даются разговоры с такими фигурами! А дальше… Дальнейшее будет зависеть уже не от меня. Мне припомнилось, что в известной мне истории язва у Фрунзе и так зарубцевалась, а источником болей, которые принимались за приступы язвенной болезни и которые привели его на операционный стол, оказалось воспаление после не слишком удачной операции по удалению аппендикса, перешедшее в перитонит. Но, может быть, прием мумие сумеет предотвратить развитие перитонита? Оставалось только надеяться.
Разумеется, я рисковал – рисковал тем, что возможный неблагоприятный оборот со здоровьем Фрунзе припишут моему вмешательству. Однако ведь и невмешательство тоже чревато последствиями…

Глава 19
«Ну а если пуст карман…»

Сегодня утром на работе читаю свежую «Правду». Так, чего тут интересного? Дежурная передовица ко дню рождения В. И. Ленина. Да, сегодня же двадцать второе апреля! Быстро пробегаю глазами: никаких новых политических установок не видно. Однако рука Николая Ивановича чувствуется – явный упор на благодетельность ленинской новой экономической политики. А вот публикацию выступления В. В. Куйбышева на первом заседании коллегии только что образованного Всесоюзного комитета по стандартизации при СТО СССР читаю более внимательно. Первое впечатление – «чешет, как по писаному». Почему именно такое впечатление? Да потому, что то и дело вылавливаю в речи главы нового комитета слегка измененные пассажи из своей собственной записки о стандартизации. О! Оказывается, более месяца назад, пока я был еще на сборах, СССР присоединился к Международной метрической конвенции. Что же, могу себя поздравить – в этом времени и создание комитета по стандартизации, и присоединение к метрической конвенции произошли примерно на полгода раньше. Пустячок, конечно, а приятно. Да и замах на работы по стандартизации у новоиспеченного комитета более солидный, чем было там. Смею надеяться – тоже с моей подачи.
Однако нынче мне не до стандартов. Нынче у нас аврал: спешим успеть закруглить все вопросы по подготовке кадров для народного хозяйства, которые надо выкатить на предстоящую партконференцию, а затем и на Пленум ЦК. Всю последнюю неделю почти только этим и занимаюсь. Грех жаловаться – коллегия в комитете по трудовым резервам подобралась солидная, и из нее можно соорудить неплохой таран, способный сносить различные бюрократические преграды. Как же: в коллегии состоит член Политбюро (Троцкий), да и нарком просвещения Луначарский – тоже величина немалая. А еще в коллегию входит один из четырех секретарей ЦК. В текущей истории на прошедшем XIII съезде в результате хитросплетения внутрипартийных интриг Надежда Константиновна Крупская неожиданно заполучила этот пост и теперь отвечает за политпропаганду, курируя работу отдела пропаганды ЦК, Главполитпросвета (который сама и возглавляет) и партийной печати. Хотя должен заметить, большинство практических вопросов сначала приходится прорабатывать не с этими фигурами, а в основном с представителями Наркомтруда и ВЦСПС. Зато когда выработанные решения надо пробивать, вот тут и наступает время пускать в ход тяжелую артиллерию.
Поначалу мои отношения с Крупской выстраивались непросто. Меня настораживало ее чересчур рьяное отношению к соблюдению идеологической чистоты в воспитании подрастающего поколения, вплоть до кампании изъятия из школьных библиотек «подозрительной» классики и даже вполне невинных детских сказок вроде «Аленького цветочка». Хотя, с другой стороны, ее усилия по поддержке детских домов, обеспечению воспитания детей с дефектами здоровья, по развитию школьного самоуправления и пионерского движения нельзя было не приветствовать (кстати, она не считала нужным стыдливо замалчивать родство пионерского движения со скаутским). Надежда Константиновна же, давно знакомая с Осецким по годам эмиграции, разумеется, никак не могла забыть мою (то есть Осецкого конечно же) размолвку с Ильичом в двенадцатом году.
Однако необходимость срочного решения массы практических вопросов заставила нас быстро притереться друг к другу. На одном из первых заседаний, когда мною был представлен черновой расчет потребности в новых помещениях, ставках преподавателей, в выпуске учебных пособий для развертывания сети фабрично-заводских училищ, технических вузов и втузов и расширения приема в уже существующие, Надежда Константиновна с тоской вздохнула:
– Несмотря на мои хорошие отношения с Сокольниковым, Гриша ни копейки не даст сверх утвержденного бюджета. Можно даже и не просить. Боюсь, и на следующий финансовый год он постарается прибавить как можно меньше. У нас даже на элементарную ликвидацию безграмотности денег катастрофически не хватает. Без принципиального решения ЦК мы не получим вообще ничего, и даже с таким решением он будет упираться до последнего.
Нечто в этом роде было вполне ожидаемо, и поэтому мною был заготовлен обходной маневр:
– Кое-что мы можем сделать и без бюджетного финансирования. Но для этого нужно пробить решение целого ряда вопросов. – И принимаюсь перечислять: – Во-первых, нужно разрешить предприятиям и трестам отчислять определенный процент прибыли на содержание своих фабрично-заводских училищ, а также вузов и втузов, создаваемых на базе заводов, исключив соответствующие суммы из расчета налогообложения. Во-вторых, надо разрешить передавать для обучения также материальные средства – сырье, станки, оборудование, мерительный инструмент и так далее. В-третьих, следует разрешить предприятиям содержать мастеров фабрично-заводского обучения на ставках своего персонала. В-четвертых, надо ввести такой порядок, при котором все изделия, изготавливаемые обучающимися в ФЗУ, вузах и втузах в порядке производственной практики, реализуются этими учебными заведениями, а вырученные средства поступают на их баланс для финансирования учебной работы.
Прерываюсь и смотрю на реакцию Крупской.
Но первым реагирует представитель ВЦСПС:
– А не начнется эксплуатация труда учеников для зарабатывания денег? В ущерб учебе?
– Вот и займитесь-ка, голубчик, тем, чтобы исключить такого рода уклоны! Это ведь как раз ваше, профсоюзное дело, – замечает Надежда Константиновна. – А предложения товарища Осецкого дельные, и нам тут надо срочно готовить проекты документов, согласовать их в Наркомтруде, ВЦСПС, Наркомфине, Наркомпросе и ВСНХ, да и выносить на Совнарком.
– Боюсь, при наших советских порядках мы затянем это дело и к новому учебному году ничего не успеем, – огорченно качаю головой.
– Да уж, многие наши чинуши позабыли, что такое партийный подход к делу, – присоединяется ко мне Крупская. – Так что придется на них давить высшим партийным авторитетом. – И с этими словами она поворачивается к Троцкому: – Лев Давидович, я на вас надеюсь. Надо на партконференции непременно этот вопрос пробить.
– С вами вместе, Надежда Константиновна, – непременно! – с галантной улыбкой отзывается Троцкий.
А сегодня вечером состоялось очередное заседание коллегии Комитета по трудовым резервам при Наркомпросе – все там же, в доходном доме страхового общества «Россия», по Сретенскому бульвару, 4 (а в мое время этот дом почему-то имел шестой номер…). Собрались мы в помещении библиотеки Главполитпросвета, возглавляемого Надеждой Константиновной, которая временно предоставила для нового комитета читальный зал. Интересно, а она знает, что ей вместе со всем Наркомпросом вскоре предстоит переехать со Сретенского бульвара на Чистопрудный? Так, что-то мои мысли куда-то не туда унесло.
Перед сегодняшним заседанием коллегии меня мучила мысль, что упущено нечто очень важное. Да, конечно же! Как можно было проморгать этот вопрос! Не будет у нас успеха в массовой подготовке квалифицированных кадров для индустриализации страны, если дела с общим уровнем грамотности останутся на нынешнем печальном уровне. Поэтому сразу же с началом заседания заявляю:
– Нам следует в совершенно неотложном порядке поставить вопрос о всеобщем школьном образовании!
– Эк вы хватили! Это не нашего комитета епархия, этим Анатолий Васильевич занимается и весь его наркомат в целом! А нам свои-то дела расхлебать бы, – тут же парировал Троцкий.
– Верно, это Луначарского вопрос. И поставить его надо ребром, ибо без грамотного молодого поколения все наши потуги обеспечить массовую подготовку квалифицированных кадров для социалистического хозяйства обречены на провал. Представьте себе: развернем мы социалистическую реконструкцию, начнется расширение промышленности, потребуются не десятки, не сотни тысяч, а миллионы новых рабочих. Откуда их взять? В основном – из деревни. А как там с ликвидацией неграмотности? Мы и в городах-то еще не справились, а уж на селе… – с досадой машу рукой. – И как мы из этих неграмотных или малограмотных нормальных рабочих готовить будем?
– Все это верно, – не сдает свои позиции Лев Давидович, – но денег на это как не было в достатке, так и нет. Не припомните, что на прошлых заседаниях Надежда Константиновна о позиции Сокольникова говорила?
Однако сама Крупская не спешила поддержать своего соседа за столом заседаний, о чем-то глубоко задумавшись. Затем, прервав затянувшуюся паузу, она произнесла:
– Тут, кажется, выход можно найти. Надо только Калинина уговорить срочно поставить вопрос в повестку дня ближайшего съезда Советов.
– Почему Калинина? – не понял Троцкий.
– Да потому что партийные директивы и даже постановления Совнаркома по поводу ликвидации неграмотности у нас есть. Но и этого оказалось недостаточно, чтобы добыть нужные деньги из бюджета. А вот если мы это проведем советским порядком, через ЦИК… Тем более что Наркомпрос такой проект уже готовит.
– Точно! – Мне удается быстро схватить нить ее рассуждений. – Если ЦИК СССР примет закон о всеобщем начальном школьном образовании, а съезд Советов утвердит, то против закона, – выделяю интонацией последнее слово, – Сокольникову будет сложно упереться. Сразу, конечно, мы нужные ассигнования не получим, да и нет таких денег в бюджете. Но если предложить, например, пятилетнюю программу перехода ко всеобщему начальному образованию, то, может, и выгорит. Поэтому надо поторопиться провести это решение до начала следующего хозяйственного года, чтобы в новый бюджет уже заложить соответствующие расходы.
– Плохо только, что все равно всеобщего охвата сразу не получится, – с сожалением сказала Крупская. – Поэтому придется на несколько лет сохранить деление на категории первоочередного приема. Те, кто побогаче, имеют возможность дать детям домашнее образование – вот пусть и берут на себя эту нагрузку.
– Тут есть и другая проблема, – вставляю свое слово. – Даже если у нас средств и достанет на всеобщий охват, крестьянский быт все равно будет тянуть нас назад. Да попросту не пустят крестьяне всех детей в школу, особенно девочек.
– Верно! Без преобразования социально-экономических условий уровня культуры нам не поднять. – Это уже реплика Троцкого. – Поэтому для начала сделаем образование для детей рабочих и трудового крестьянства полностью бесплатным! Во всяком случае, в школе первой ступени, – поправляется он.
– Собственно, проект Наркомпроса такое деление и предполагает, – замечает Надежда Константиновна. – Там три категории в порядке очередности приема. Первая категория: дети фабрично-заводских рабочих, трудового крестьянства, работников просвещения, получающих пособие инвалидов и дети командного и политического состава Красной Армии и Флота. Вторая категория: дети служащих (членов профсоюзов), кустарей, ремесленников и лиц свободных профессий, не пользующихся наемным трудом. Третья категория: дети остальных граждан.
Да, классовый подход остается в силе. Но хорошо уже то, что сама Крупская понимает заманчивость перехода ко всеобщему и равному доступу к школьному образованию, хотя и смотрит на это только под идеологическим углом зрения: охватить через школу всех детей, независимо от социального происхождения, системой коммунистического воспитания. Так или иначе, члены коллегии разделяют мысль, что на ликбез надо нажимать изо всех сил. Заседание на этом мы, считай, закончили – роздали членам коллегии конкретные поручения и стали прощаться. Кажется, к партконференции мы успеваем. Еще два-три дня, чтобы окончательно утрясти все проекты, – и наш ударный отряд может выходить на партийный форум, имея в руках уже конкретно проработанные предложения, подкрепленные расчетами, а не голые лозунги и призывы.
От доходного дома общества «Россия» было буквально два шага до тира «Динамо», где я сегодня договорился встретиться с Лидой. Из-за надолго затянувшегося заседания я безнадежно опаздывал к назначенному времени, но не настолько, чтобы совсем не надеяться застать там свою жену. С грохотом сбегаю по ступенькам в подвал и, к счастью, обнаруживаю, что Лида все еще там. Хотя конец апреля ознаменовался довольно теплой погодой, в подвале весьма прохладно. Тем не менее Лида предпочла снять пальто – вот его-то первым делом и замечаю на вешалке. Но сама Лида…
Это же надо – несколько мгновений пришлось шарить глазами по помещению тира, чтобы узнать собственную жену! Однако «какой реприманд неожиданный»: куда делись строгая белая блузка с защипами и галстучком-шнурочком и темно-серая юбка? Вместо этого – костюм защитного цвета: гимнастерка с накладными карманами и отложным воротничком, под ней – белая рубашка мужского покроя. Юбка до колена – из той же ткани, что и гимнастерка, – а поверх всего – кожаный ремень с портупеей. Туфельки сменились башмаками на шнуровке, а на коротко стриженные волосы водружена фуражка с мягким верхом и красной звездочкой на околыше. На гимнастерке – значки КИМ и ОДВФ.
Где-то что-то подобное мне уже приходилось видеть. Ну да – это же «юнгштурмовка»! То есть униформа немецкой молодежной коммунистической организации «Rote Jungsturm», созданной в августе прошлого года. Очень скоро такой костюм станет последним писком комсомольской моды в СССР. А моя Лида, значит, в первых рядах. Но не буду отрицать – хороша она, чертовка, в этом наряде, да еще и с наганом в руках («Патроны к «зауэру» экономит», – мелькнула догадка). Такой костюм вполне соответствует ее боевому характеру.
Первым делом подхожу к ней, целую, не таясь, и отвешиваю комплимент:
– С тебя сегодня можно картину писать. И назвать – «комсомольская богиня».
Лида не принимает моего шутливого тона, но и не обижается на «богиню» (чего я испугался – уже после того как это слово неосторожно слетело с моего языка). Вместо этого она промолвила вполне серьезно:
– Старовата я для комсомольской богини.
– Да ты же совсем еще девчонка! – выпаливаю немедленно и вполне искренне.
– Для тебя – может быть. Но ты бы посмотрел, какими глазами на меня глядят парнишки и девчата лет по пятнадцать – семнадцать… – И после короткой паузы неожиданно заявляет: – Я решила подать заявление в партию.
– У меня рекомендацию возьмешь?
– Обойдусь и без этой семейственности, – отмахивается моя ненаглядная. – На работе обещали дать рекомендации и в райкоме комсомола.
Понимающе киваю, снимаю наконец пальто, пристраиваю его на вешалке и берусь за свой «зауэр». Проверяю обойму – в ней последние четыре патрона, а запасная вообще пуста. Так… Взять, что ли, и мне наган?
Пока я размышляю под грохот выстрелов тренирующихся, дверь в тир открывается, и на пороге появляется давненько не попадавшийся нам на глаза Дед. Кстати, зараза, ведь так и не представился!
– Привет, молодежь! – с ходу басит он слегка простуженным голосом. – Вот, свадебный подарочек вам принес. – И наш знакомец слегка приподнимает правую руку, сжимающую лямки простого солдатского «сидора», а потом ловким махом пристраивает его на барьер для стрельбы. Плотно же он нас взялся опекать. Уже и про наш с Лидой брак успел вызнать.
Через несколько секунд из мешка извлекается картонная коробочка. Никак, все-таки патроны «7.65 Браунинг» притащил? Точно! На бумажной этикетке красовался небольшой, грубовато выполненный штамп, малость корявые буквы которого гласили: «Пистолетные патроны калибра 7.65 мм 88 шт.». Тоненький и не слишком прочный рыхловатый картон упаковки был явно слабоват, чтобы выдержать вес такого количества патронов, и потому был использован в два слоя, скрепленных металлическими скобками. Это, впрочем, не слишком спасало, и новенькая коробка уже была слегка надорвана. За первой коробкой появилась вторая, затем еще одна. Всего восемь штук. Для постоянных тренировок – негусто, но дареному коню в зубы не смотрят.
– Вы уж извините, что так долго тянул с обещанным, – оправдывается Дед. – Подольский завод их малыми партиями выделывает, и все нарасхват. Не враз и уцепишь.
– Да чего там, спасибо! – с искренней радостью благодарю его. – А то у меня последняя обойма, и та почти пустая.
И в то же самое время в моем сознании прорезается скептическое настроение. Зачем мне вообще эти патроны на тренировках жечь? И «зауэр» с собой таскать? Ведь не пригодилось же ни разу! Хотя… Комсомолка-то моя в прошлом сентябре отстрелялась на «отлично». Всех нападавших уложила. Кто знает, какие еще случайности могут встретиться. Да и уличную преступность пока еще далеко на ноль не помножили.
Ладно, раз пришла в руки такая халява, потренируемся. Снаряжаю обе обоймы – любопытно, патрончики-то вовсе без всякой маркировки, а капсюль смотрится побольше, чем у моих, бельгийской выделки, – выхожу на огневой рубеж, Лида пристраивается неподалеку, а Дед уже палит с обеих рук из своих неизменных «люгеров».
Отстреляв по две обоймы, перезаряжаемся еще раз и вновь дырявим мишени. На этом – все. На сегодня хватит. Погода установилась теплая, надо бы в воскресенье выбраться подальше за город и в каком-нибудь глухом местечке отрабатывать стрельбу в движении. В тире-то это возможно лишь тогда, когда больше никто, кроме нас, не тренируется, да и все равно крайне неудобно.
Дед, посмотрев на результаты нашей стрельбы, хмыкнул в усы и односложно сказал:
– Сносно. – Потом улыбнулся и добавил более развернуто: – Но до наших оперативных сотрудников вам еще ой как далеко. Поэтому упражняйтесь почаще – зря, что ли, для вас подарочек добывал? А то и этот навык растеряете.
Из тира мы сегодня возвращаемся в Гнездниковский – предстоит очередная встреча с Шацкиным, Пашей Семеновым и с целой компанией молодых преподавателей и студентов комвузов – десяток, а то и полтора, по моей предварительной прикидке. Мы пытаемся сколотить из них «мозговой трест», который будет заниматься продвижением бригадного подряда и рабочих комитетов качества и рационализации производства – как снизу, через комсомольские, партийные и профсоюзные организации на предприятиях, так и сверху, через «Оргстрой» НК РКИ и через пропаганду в печатных изданиях. На них же будет лежать задача создания системы обучения рабочего актива, чтобы помочь ему разобраться в хитросплетении экономических, административных и юридических вопросов, с которыми придется столкнуться инициаторам участия рабочих в делах предприятия.
Надо бы на всю эту ораву прикупить хотя бы что-нибудь к чаю, потому что ребяткам подхарчиться не мешает. Ведь на студенческую стипендию, да и на зарплату молодого преподавателя, прокормить себя, а тем более – семью можно едва-едва. Сегодня мы решаем идти за покупками не на Охотный Ряд, а свернуть к Кузнецкому Мосту – Лида, помимо продуктов, хотела еще чем-то обзавестись для дома. В мясной лавочке мне отвешивают полтора фунта ветчины (приглядываюсь и принюхиваюсь – вроде свежая…), водружая приличный кусок в вощеной бумаге на одну чашку весов, а на другую выставляя чугунные гирьки. Такие весы я еще помню по своему детству – две чашки, опирающиеся на качающееся коромысло, закрепленное в вычурной литой конструкции. Они были в широком ходу на колхозных рынках, да и в магазинах на периферии кое-где встречались.
Пока я предаюсь воспоминаниям, не забывая следить за тем, сколько и каких именно гирек брошено на весы, Лида по соседству приобретает большой каравай подового хлеба и связку сушек. Получив у приказчика сдачу со своей новенькой «трешки» блестящим серебряным рублем (гляди-ка, теперь и рублики выпустили в обращение) и уже привычной серебряной мелочью, заглядываю с Лидой в кооперативный магазин МОСПО, где она обзаводится двумя льняными кухонными полотенцами и коричневатым кирпичом хозяйственного мыла.
– Стирку давно пора затеять, – деловито поясняет жена.
А вот прикупить стиральную доску из волнистого оцинкованного железа в деревянной раме ей не удается – увы, нету. Дефицит (хотя это слово здесь в ходу пока лишь среди наиболее образованных хозяйственников).
Дальше наш путь к дому пролег через Петровку, а затем через Столешников переулок. Уже на подходе к Большой Дмитровке до нас доносится приглушенный, но явственно слышимый выстрел. Мой портфель и свертки с покупками летят на землю, и у нас в руках синхронно оказываются «зауэры». Кручу головой – где стреляли? А, кажется, там – стеклянная витрина с вывеской ювелирного магазина, почти у самого входа стоит пролетка.
– Шухер! – врезается нам в уши визгливый вопль, и молодой парень, стоявший неподалеку, в два прыжка вскакивает на подножку пролетки.
Лида, опережая меня, плавно доворачивает корпус, вскидывая руку с пистолетом. Выстрел и новый визгливый вопль, на этот раз совершенно нечленораздельный, почти сливаются. Парень валится с подножки на мостовую, а пролетка рвет с места.
Лида тут же кидается к дверям ювелирного. «Черт, вот же бесшабашная девка! На пулю же нарвется!» – мелькает у меня в голове, и я бросаюсь за ней. В двери влетаем буквально друг за другом. Лида уже палит из своего «зауэра», а я из-за ее спины вижу лишь одного налетчика с наганом в руке, направленным, как мне кажется, точно в мой лоб. Рывком смещаюсь вбок, еще, теперь в обратную сторону, одновременно приседая… «Зауэр» как будто сам по себе плюется огнем – раз, другой, третий. И тишина. Затем до моего слуха долетает тихий скулеж откуда-то из-за прилавка.
Ну вот! Теперь придется торчать здесь до прихода милиции, затем опять терять время, давая показания… А нас ведь люди ждут. И так опаздываем, а тут еще и эта напасть. Чего же мы тут наворотили?
Лида: израсходовано три патрона. Парнишка, стоявший на шухере, получил пулю в… ягодичную мышцу и теперь стонет и причитает, валяясь на мостовой. Налетчик получил от нее пулю в живот и другую – в голову. Даже выстрелить не успел. Готов.
Я: израсходовано тоже три патрона. Две пули в витрину за прилавком, одна – под правую ключицу второму налетчику. Да, меткость еще та. Хорошо, что налетчик промахнулся, – один раз он все-таки успел нажать на спуск, проделав дырку в большом витринном стекле за моей спиной. Что же, по крайней мере, милиции будет кого допросить.
В отличие от сентябрьской стычки прошлого года, когда я в горячке схватки, сам того не сознавая, насмерть забил нападавшего рукояткой пистолета, меня после всего случившегося не мутит и не трясет. А тогда… Бр-р-р! Как вспомню, даже сейчас всего передергивает. Нет, никому не пожелаю такого жизненного опыта.
Пока я подвожу итоги, Лида, слегка перегнувшись через прилавок, требовательным голосом спрашивает:
– Телефон в магазине есть?
– Да, в комнате хозяина, – отзывается дрожащий голос. – Но хозяин сейчас в отсутствии, потому дверь заперта. – И после некоторой паузы: – На углу Дмитровки пост милиции должен быть…
– Должен, – недовольно отзывается Лида. – Вот только как он наряд из угро вызовет?
Постовой на углу Большой Дмитровки оказался на месте и оперативно отреагировал на стрельбу, как раз в этот самый момент ворвавшись в помещение магазина с наганом в руке и с криком:
– Всем стоять! Руки вверх!
Отчего бы и не поднять руки вверх? Небольшая гимнастика им не помешает.
К чести постового, он довольно быстро уяснил, что тут произошло, и отправился в один из соседних магазинов, где точно был телефон, вызывать наряд. Лида отправилась вместе с ним, чтобы позвонить своему отцу и сообщить о непредвиденной задержке, а мне ничего не оставалось больше делать, как собрать наши вещи, брошенные на улице. Ждать пришлось минут двадцать – благо МУР находился недалеко, в Малом Гнездниковском (занимая тот же особняк, где прежде размещалось сыскное отделение полиции), и наряд уголовки, не мешкая, притопал оттуда пешком.
Довольно быстро удалось договориться, что завтра, в четверг, мы сами явимся для дачи показаний, и можно было поспешить домой.
Дома нас давно уже ждала компания человек чуть ли не в двадцать (потом я подсчитал точно – вместе с нами как раз двадцать и получалось). Оказалось, что Шацкин привел с собой еще четверых рабочих-комсомольцев с московских заводов. Все уже знали, зачем мы тут собрались, агитировать никого было не надо, и мы погрузились в обсуждение конкретных организационных и технических вопросов. Нечего и говорить, что всю еду, что была закуплена по пути, ребята умяли, даже не заметив.
Предварительный разговор, состоявшийся незадолго до этого в Комакадемии, в присутствии Бухарина и Рязанова, которые помогли нам и с подбором кандидатур для нашего дела, сильно облегчал задачу. Поддержка таких авторитетных фигур значила немало, и ребята уже были убеждены в важности и нужности поставленных перед ними задач. Жаль, что сам я так и не смог выкроить времени для чтения лекций и общения со студентами.
Меня несколько смущает подбор собравшихся – все студенты и молодые преподаватели сплошь из комвузов: Коммунистической академии, Института красной профессуры, Коммунистического университета. Интересуюсь:
– А где же студенты из МВТУ, из Сельхозакадемии?
– Зачем нам они? – недоумевает один из молодых. – Там же засилье буржуазных настроений! В нашем деле они не помощники.
– Так ведь именно из этих вузов пойдут спецы на производство! – не скрывая своего возмущения, реагирую на эти слова. – И именно потому, что там засилье буржуазных настроений, с ними надо усиленно работать и втягивать их в наши дела. Неужто вы, составив прочное коммунистическое ядро, не сможете с этим делом справиться? А отгораживаться от студенчества только потому, что оно не идет послушно за вами по первому зову, – это типичное комчванство, которое так ненавидел Владимир Ильич. Комсомольские и партийные ячейки там есть. С ними надо связаться и через них подбирать людей.
– А что они нам могут дать? – не унимается мой оппонент. – Они ведь от наших, как они выражаются, «коммунистических экспериментов» только нос морщат!
– Так начинать надо не с пропаганды коммунистических экспериментов, – пытаюсь донести до спорщика свою позицию. – Найдите сначала тех, кто согласится заняться вместе с вами техническим и экономическим просвещением рабочих. А в ходе общего дела, может быть, и удастся их убедить, что наши коммунистические эксперименты – это не утопия, а, напротив, единственно реальный путь возрождения России. Можно ведь их поначалу не прямо в коммунистическую веру обращать, а цеплять за чувство национальной гордости: неужто им не под силу показать, что они своим талантом способны двинуть вперед нашу экономику, да и утереть нос всяким иностранцам? И уж потом доказывать, что одно другому на самом-то деле не противоречит: не может быть сейчас другой великой России, кроме социалистической. Так что засучите рукава – и вперед. Дело это не терпит отлагательства.
Распрощавшись с ребятами, принимаюсь за обязательную программу – чистку оружия после стрельбы. Расстилаю на столе чистую тряпицу, быстро раскидываю по ней детали «зауэра»… Лида, прихватив с собой масленку и набор для чистки, пристраивается рядом – у нее уход за личным оружием еще с гражданской вбит на уровень рефлекса. Протерев оружие после чистки насухо, отправляемся на кухню. Хотя уже довольно поздно, Лида все же решает провернуть небольшую стирку.
Работаем в четыре руки – она стирает белье в оцинкованном корыте, а я отжимаю, полощу в ванне, вновь отжимаю и вешаю чистое на веревках, протянутых в коридоре. Впрочем, в четыре руки получается не всегда, потому что мои руки время от времени как-то сами собой оказываются заняты не стиркой. Поношенный и истончившийся чуть не до дыр домашний халатик позволяет еще раз убедиться, что бравая комсомолка с полным правом пренебрегает всякими излишними подпругами вроде бюстгальтера. Они ей просто не нужны (тем более если взглянуть на нынешние образцы).
Но не стоит слишком увлекаться, а то мы этой стирки никогда не завершим. Хорошо, что в доме Нирензее есть горячее водоснабжение. А то вон моей Игнатьевне приходится греть бак с водой для стирки на дровяной плите…
Покончив со стиркой, укладываемся спать. Из комнаты Михаила Евграфовича просачивается узкая полоска света – небось опять будет сидеть за своими переводами за полночь.

Глава 20
Что там у нас с основным капиталом?

Утро в моем рабочем кабинете в ВСНХ началось с телефонного звонка. Сняв трубку, слышу голос своего непосредственного начальника:
– Здравствуйте, Виктор Валентинович.
– Доброе утро, Василий Никитович.
– Вы сейчас на месте? Никуда уходить не собираетесь?
– Нет, не собираюсь.
– Тогда мы прямо сейчас к вам заскочим. – И с этими словами Манцев повесил трубку.
Появился он меньше чем через десять минут в сопровождении какого-то паренька. Невысокий, худощавый, с белобрысой челкой над широкого распахнутыми серыми глазами, он был одет в простенький полотняный пиджачок, более приличный летнему времени, подобные же брюки и грубоватые поношенные ботинки. Под пиджаком виднелась обычная косоворотка. Так, на вид вроде неплохой паренек. Посмотрим, каков он будет в деле.
– Вот, Виктор Валентинович, – начал Манцев, – вы просили у меня помощника? Знакомьтесь: Сергей Константинович Илюхов, студент последнего курса Института народного хозяйства, у нас проходит практику. Он и будет вам помогать.
Вообще-то это не я просил помощника, а Василий Никитович давно мне его обещал, но в любом случае – грех отказываться.
После короткого знакомства выдаю Сергею первое задание:
– Тебе предстоит ознакомиться с теми материалами, которые уже наработаны с января месяца в ОСВОК, и составить краткое резюме на трех-четырех страницах. Главное, что меня интересует, – как они там видят перспективы развертывания промышленности. Сроки очень сжатые: всего неделя.
Загрузив молодого практиканта, сам берусь за черновик записки Дзержинскому. Феликс Эдмундович и сам прекрасно понимает необходимость широкомасштабного обновления основного капитала промышленности, как и развертывания программы массового строительства новых фабрик и заводов. Он уже беспокоил своими посланиями на эту тему ЦК нашей партии. Но…
Проблема упирается в нехватку ресурсов для большой программы капитального строительства. И никто из руководства пока совершенно не представляет, как, с какого конца подступиться к этой проблеме. Ясности нет, иначе не вспыхнула бы полемика между Преображенским и Бухариным. Достаточно очевидно, что программа и того и другого не в состоянии обойти ряд подводных камней на пути индустриализации. Поэтому обе они выглядят недостаточно убедительно. Вот на подводные камни – и на то, как их обойти, – и хочется обратить внимание Дзержинского.
В первую очередь никак не получится выстроить план развития промышленности, взятой самой по себе. Промышленность теснейшим образом связана с крестьянским рынком, с продажей крестьянину промышленных продуктов и с закупкой, в свою очередь, разнообразнейших видов сельскохозяйственного сырья. Затем, развитие промышленности зависит от состояния транспортной сети. И точно так же невозможно строить перспективы промышленного роста, не учитывая наших финансовых возможностей, не увязывая промышленного роста с динамикой заработной платы и, следовательно, с уровнем внутреннего спроса и развитием торговли. Проще говоря, чтобы разобраться в перспективах развертывания промышленности, нужно выстраивать план социалистической реконструкции всего народного хозяйства.
Но вот с конкретными выводами из этого тезиса я пока подожду. Надо прежде ознакомиться с тем, что сделано специалистами Особого совещания по восстановлению основного капитала, и с балансовыми расчетами Госплана. Поэтому надеваем на Паркер колпачок, а черновик пока прячем в сейф.
Сегодня я договорился с Лидой уйти с работы немного пораньше и нанести визит в МУР – благо угрозыск размещается буквально в двух шагах от дома Нирензее. Молоденький следователь записал наши краткие показания. А что, собственно, было рассказывать? Услышали выстрел, схватились за оружие, затем закричал тот, что стоял на стреме, и, всадив в него пулю, кинулись в магазин. Ну а там – кто кого. Нам повезло больше. Вот и все. Разрешение ОГПУ на ношение оружия – вот оно.
Следователь, немного рисуясь, поведал нам:
– Вам и в самом деле повезло. Шушера это оказалась. Гастролеры из Нижнего. Работа топорная, не то что у московских налетчиков. Ох те и ловкие были, сволочи! Такие дела проворачивали… Но ничего, мы их к ногтю все равно прижали! Побегать, конечно, пришлось изрядно, но, почитай, с начала года о таких налетах и не слышно было. – Явно гордясь своей причастностью к искоренению самых дерзких московских налетчиков, парень покрутил шеей (воротник гимнастерки ему, что ли, туговат?), черкнул подпись на пропусках и снисходительно бросил: – Можете быть свободны, граждане.
Следующие дни сижу на работе, закопавшись в цифры. Расчеты Госплана, сравнения с дореволюционным периодом, поправочные коэффициенты к статистическим данным… Разные спецы дают несовпадающие цифры и настаивают на различных поправках к официальной статистике. Черт ногу сломит! Немного подогревает мой энтузиазм маячащая впереди отдушина: в воскресенье, двадцать шестого, у нас с Лидой намечен выезд на природу, на постреляшки.
Вечер субботы был посвящен подготовке к воскресной вылазке на природу: съездил на Брянский вокзал, узнал расписание поезда до Малоярославца, купил два билета, затем дома, в Малом Левшинском, положил коробку патронов в портфель, туда же сложил клеенчатый плащ-дождевик (дождя, скорее всего, не будет, но его можно и как подстилку использовать, чтобы на сырой земле не сидеть) и отправился в Большой Гнездниковский.
По пути вспомнил о том, что давно уже должен был сделать, но все как-то откладывал из-за всяких спешных дел. Нужно было купить часы взамен тех, что были сданы в качестве вещественного доказательства. Я не поддался на рекламу Владимира Маяковского – «Самый деловой, аккуратный самый, в ГУМе обзаведись мозеровскими часами» – и не отправился в ГУМ покупать совсем новенькое изделие швейцарской промышленности, легально импортированное в страну (и потому очень дорогое). Вместо этого, отыскав часовой магазинчик на Тверской, подобрал себе подержанные наручные часы фабрики Генри Мозера, похожие на мои прежние, – и надпись по-французски HyMoser&amp;Cie, как положено, присутствовала. Пятнадцать камней, анкерный ход. Корпус, правда, был не серебряный, как у моих прежних, а мельхиоровый. Клеймо самого Мозера никто в те времена не подделывал, но можно было натолкнуться на часы фирм A. Moser, P. Moser, K. Moser и т. д. – вроде тех, Карла Мозера, что были у меня раньше. Они, конечно, тоже швейцарские, но не «того самого» Мозера. Затем, открыв заднюю крышку, сверил номера на корпусе и на механизме, чтобы быть уверенным в происхождении последнего (а то нынче мастера и целые артели из чего только «швейцарские» часы не собирают). Потом пришлось долго торговаться, а потом еще и договариваться с зеленым пупырчатым земноводным, чтобы подписать расход аж двух с хвостиком червонцев.
Лида тоже времени не теряла, приготовив провизию на завтра, ибо на природе предстояло провести почти целый день. В простую холщовую сумку она сложила копченую свиную ножку в пергаментной бумаге, квашеную капусту в банке, аккуратно обвязав ее горловину вощеной бумагой, сложенной в два слоя, два яйца, сваренных вкрутую, соль в гильзе от трехлинейного винтовочного патрона, заткнутой бумажкой, полкраюхи подового хлеба в чистой полотняной тряпице и квадратный орленый штоф зеленого стекла… Не с тем, с чем вы подумали, а с обычной кипяченой водой.
– А чем мы копчушку резать будем? И хлеб? – подкалываю ее.
Нисколько не смущаясь моими словами, она открывает ящик кухонного стола и достает оттуда ножик явно среднеазиатского происхождения. Сталь на клинке имеет темный синеватый отлив.
– От матери память осталась, с Туркестанского фронта, – поясняет Лида, засовывая клинок в валяющиеся там же, в ящике, потертые кожаные ножны.
Вот не люблю я вставать рано утром, под трезвон будильника, тем более – в воскресенье! Но ничего не поделаешь, поезд на Малоярославец уходит в такую рань, что без будильника и не проснешься, чтобы к отправлению не опоздать.
Дожидаться рано утром в выходной день трамвая и ехать до Киевского с пересадкой – дело весьма ненадежное, можно и опоздать. Поэтому берем на Тверском бульваре извозчика и едем по Бульварному кольцу до Арбата, по Арбату – до Смоленской площади, а оттуда – через Бородинский мост к вокзалу. Состав из зелененьких вагончиков, похоже, даже не перекрашенных еще с дореволюционных времен (ибо и тогда они были зеленого цвета, поскольку относились к третьему классу), влекомый паровозом, вскоре пересек Окружную железную дорогу и, выехав из Москвы, покатился мимо деревенек Очаково, Матвеевская, Востряково, Суково (со станцией, не переименованной еще ни в Солнцево, ни в Солнечную), Переделкино (еще не ставшее знаменитым дачным местом)…
Сидеть на жесткой лавочке вагона, прижавшись к плечу жены и склонив голову к ее голове, впав в полудрему, не обращая внимания на мелькающие за окном виды, можно было бесконечно долго. А час – это так мало… Но поезд неумолимо приближался к цели нашего сегодняшнего путешествия. Не доезжая остановки до Наро-Фоминска, на малом полустанке со старорежимным названием «Зосимова пустынь», я быстро спускаюсь по крутым ступенькам на платформу (хотя какая там платформа – так, усыпанная гравием площадка…), оборачиваюсь и подхватываю за талию Лиду, опуская ее рядом с собой.
Женский монастырь, обосновавшийся в прошлом веке в этих местах, был закрыт еще в двадцать втором году, однако его обитательницы никуда не делись, образовав довольно успешно функционирующую сельскохозяйственную артель, во многом продолжающую удерживать монастырские порядки. Впрочем, нам сейчас было совсем не до этих деталей нынешнего монастырского быта, тем более что и направлялись мы в противоположную сторону от монастырской обители.
Миновав домики маленького пристанционного поселочка, начали спускаться в пойму местной речушки под названием Гвоздянка. Пойма с каждым шагом становилась все более сырой, грязь на тропинке уже противно чавкала под подошвами сапог. Хотя впереди через русло речки были перекинуты мостки, до них еще надо было дойти.
– Слушай, Виктор, – начала вдруг разговор моя жена, доселе хранившая почти полное молчание, – а как ты своими знаниями собираешься распорядиться? – Тут она сделала паузу: ей, как и мне, приходится сойти с тропы, на которой можно утонуть в грязи, и лавировать, внимательно выбирая места посуше. – Опять в политические интриги с нашими вождями влезешь?
– Нет, – тут же отзываюсь на ее слова, двигаясь причудливыми зигзагами и стараясь не слишком глубоко проваливаться в сырую, хлюпающую под ногами почву. Обширные пространства вдоль речки были, по весеннему времени, так насыщены влагой, что, пожалуй, через грязь и в сапогах пройти будет непросто – хорошо, что мы вовремя сообразили не отправляться в этот вояж в ботиночках. – Не буду я больше интриговать.
– Это ты небось только так говоришь… Ой! – И с этим возгласом Лида одной ногой провалилась в разжиженную землю чуть ли не до края голенища.
Подхватываю жену на руки и, не обращая внимания на глубину грязи, пру по прямой к мосткам через реку. Если учесть, что на двух пальцах правой руки у меня висит довольно тяжелый портфель, да еще надо следить за тем, чтобы не уронить холщовую сумку, которую я тащил, повесив через плечо, то номер получился едва ли не цирковой.
Благополучно достигнув мостков, ставлю свою драгоценную ношу на ноги, и мы пересекаем еще довольно полноводную после таяния снегов речушку.
– Так я не договорила, – вернулась было к разговору Лида, но тут ее сапог, погрузившийся в глинистую почву, не пожелал выдергиваться обратно. Замолчав и прикусив губу, она после нескольких попыток все же выдергивает его за ушки из плена – и вновь оказывается у меня на руках. Через два десятка шагов в горку почва становится не то чтобы достаточно сухой, но, по крайней мере, ноги не проваливаются в нее сразу на две, а то и на все три пяди. Знатно извозюкавшись в грязи, мы все-таки перебрались на ту сторону.
Теперь тропинка ведет нас к плоской возвышенности, поросшей лесом. И в самом деле, лучше двигаться именно туда – пожалуй, есть надежда отыскать там какое-нибудь подходящее местечко посуше. Вновь поставив мою комсомолку на ноги, помогаю ей обтереть сапоги от налипшей глины пучками длинных пожухлых стеблей прошлогодней травы, ну и себя тоже не забываю почистить.
– Виктор, – строго проговорила жена, недовольно оглядывая так и не очистившуюся до конца обувь, – не уходи от разговора! – А разве я уходил? Да и Лида вроде бы и сама не возражала против того, чтобы прокатиться у меня на руках. Но… не буду спорить. – Не надо тебе голову подставлять, влезая между членами Политбюро. Чего ты этим добьешься?
– Да не собираюсь я между ними лезть, сказал ведь уже! – немного нажимая на голос, отвечаю ей.
– А то я тебя не знаю! – произносит она с полной убежденностью в своей правоте. – Вечно ты во что-нибудь встрянешь в этакое…
– Лида, я серьезно говорю! – Внутренне уже начинаю закипать. – Нет мне больше никакого смысла интриговать. Сумел по нахалке припугнуть кое-кого, отсрочил схватку за власть – и хватит. Не смогу же я их на поводок взять и вечно на этом поводке водить – смешно даже и думать! И нет в интригах главного: создать что-либо путное с их помощью нельзя. Так что буду теперь действовать открыто, буду пробивать свои предложения путем убеждения. Союзники уже есть и еще, думаю, найдутся.
– Не врешь? – В голосе ее звучит сомнение и даже, пожалуй, затаенный страх. Неужто всерьез за меня испугалась?
– Сама, что ли, не видишь, чем я целые дни занят? – продолжаю успокаивать жену. – Сплошная канцелярская писанина, заседания, совещания… Муж у тебя, Лида, сделался обыкновенным советским бюрократом.
– Вот уж это ты точно врешь! – заявила она с каким-то даже удовлетворением, явно ощущающимся в ее голосе, но на этом расспросы прекратила.
По еле заметной тропе мы углубились в лес, а когда тропка окончательно пропала, просто двигались дальше, выбирая направление на ближайшую возвышенность, надеясь на то, что там будет хотя бы малость не так сыро. Добравшись до вершинки, приступили к тренировкам. Недалеко был Наро-Фоминск, где стояли воинские части, так что выстрелы в здешних окрестностях не должны были привлекать слишком уж пристального внимания.
Настрелявшись (насколько хватило взятого с собой запаса патронов) и еще немного добавив грязи на свою одежду, мы настолько умаялись от непрерывного движения по вязкой почве, что, несмотря на усиленно заявлявшее о себе чувство голода, далеко не сразу устроились перекусить. Правда, у меня хватило сил вытащить из лежавшего поодаль портфеля предусмотрительно захваченный клеенчатый дождевик, и мы тут же легли на него вповалку. Последним усилием я устроил голову у Лиды на животе и замер не шевелясь.
Где-то через четверть часа Лида негромко произнесла:
– Ты вправду не врешь, что больше не будешь лезть в большую политику?
– Все мои дела так или иначе задевают большую политику, – не считаю нужным приукрашивать положение для ее спокойствия. – Но напрямую в политическую борьбу в партийном руководстве я сам лезть точно не собираюсь. Твой муж вообще не политик. Специалист я и именно в таком качестве гораздо больше буду полезен.
Еще через четверть часа, собравшись с духом, мы все-таки решили утолить все громче заявлявший о себе голод. Расположившись все на том же клеенчатом плаще, мы с Лидой быстро умяли всю свою провизию и, еще немного передохнув, отправились в обратный путь. Мои новые (ну, пускай не новые, а подержанные, но только что купленные) мозеровские часы показывали, что надо торопиться, чтобы успеть на обратный поезд…
Неделя перед майскими праздниками пролетела незаметно. В последний рабочий день, в четверг, тридцатого апреля, мой свежеиспеченный помощник Сергей Илюхов принес заказанный ему материал. Сработал пунктуально. Уже ему плюсик. А теперь посмотрим, что же он там накропал.
После прочтения нескольких страничек рукописного текста (машбюро напрягать моему помощнику не по чину, ибо официально он пока числится студентом-стажером), откладываю листки в сторону и ненадолго задумываюсь. Работа, конечно, выполнена не без серьезных пробелов, в которые моего помощника надо будет непременно ткнуть носом, но главное из нее все же прорисовывается. Поскольку Сергей теперь делит со мной кабинет, окликаю его и начинаю воспитывать:
– Так, Сергей Константинович, первое и главное – похоже, мы с вами будем работать и дальше. Помощник из вас должен получиться. Но… – тут к месту краткая пауза, – теперь второе, и не менее важное. Чтобы наше сотрудничество продолжилось и приносило пользу нам обоим, вам следует еще серьезно над собой поработать.
Беру в руки исписанные его почерком листочки и поясняю:
– Описательную часть, касающуюся работы ОСВОК, вы, Сережа, исполнили совсем неплохо. А вот анализ страдает серьезными упущениями. Вам удалось схватить общий замысел того, что можно назвать «пятилетним планом ОСВОК», но в то же время вы не дали оценки этого замысла и не смогли показать, какое экономическое обоснование специалисты ОСВОК подвели под свои плановые наметки.
– Но, Виктор Валентинович! – вспыхивает мой новый помощник. – Кто я такой, чтобы давать оценку работе ОСВОК?
– Так, Сергей. – В голосе моем сразу прорезались весьма строгие нотки. Заразу эту надо драть с корнем: на хрена, простите за выражение, мне нужен сотрудник, готовый стать в позу «чего изволите?». – Ты эти замашки брось, а то не сработаемся. Ишь, чем вздумал прикрываться! Кто ты такой? Для начала достаточно, что ты гражданин СССР, не лишенный ума и получивший довольно приличное экономическое образование. Ты ведь член РКСМ?
– Конечно! – с некоторым даже вызовом откликается Илюхов.
– Тогда должен понимать задачи социалистического строительства, стоящие перед СССР. На только вчера завершившейся партийной конференции об этом было сказано достаточно ясно! И нечего тут намекать на чинопочитание и тащить в наши советские учреждения худшие привычки царской бюрократии! – Политическая демагогия, скажете вы? Она и есть, но без нее мозгов моему помощнику не прочистить. – Я что, должен тебе в пример ставить наших беспартийных спецов, бывших меньшевиков, кадетов, а то и монархистов? Они вон не стесняются перед самыми нашими грозными партийными деятелями свою точку зрения отстаивать, хотя знают, что это может обернуться для них самыми жесткими политическими выводами. Этих спецов Дзержинский с Пятаковым не пугают, несмотря на всю репутацию последних. А член коммунистического союза молодежи на их фоне собирается демонстрировать политическую трусость?! Если ты даже во внутреннем служебном документе боишься свое мнение иметь, что будет, если в открытую выступать придется?
Сергей под моим напором совсем стушевался и поторопился перевести разговор на другую тему:
– А почему вы говорите, будто я не рассмотрел, что спецы из ОСВОК в основу плановых установок положили? Я же там указываю, как они свои цифры рассчитывали…
– То, на что ссылается твоя записка, – это в большей мере техническое, нежели экономическое обоснование, – прерываю его оправдания. – Но где тут анализ доходности государственной промышленности, динамики себестоимости и прибыли, возможностей повысить норму накопления, изменения бюджетных и кредитных ресурсов? Где анализ динамики заработной платы и вообще доходов городского и сельского населения и, соответственно, динамики и структуры спроса городского и сельского рынков?
– Но, Виктор Валентинович, такого специального анализа в материалах ОСВОК и нету! – поясняет мой помощник. – Так, кое-какие данные они из статистики берут за прошлые годы, набавляют несколько процентов – и все на этом. А по зарплате вовсе никаких цифр у них не приводится, кроме предположения о ее ежегодном пятипроцентном росте. Потому, наверно, и по себестоимости плановых расчетов нет, что без зарплаты ее не посчитаешь. Ну а без себестоимости и прибыль нельзя вычислить, и все прочее.
– Хорошо, что ты это понимаешь, – отзываюсь я. – Так что же тогда, друг мой ситный, ты эти обстоятельства в своем документике не отметил? Вопросы-то донельзя серьезные. Коренные, если хочешь, для обоснования наших планов. Поэтому садись, переделывай свою записку. И чтобы пятого мая, аккурат ко дню рождения Карла Маркса, она лежала у меня на столе.
Закончив разбираться с Сергеем Константиновичем, возвращаюсь к обдумыванию своей записки, вынув незаконченный черновик из сейфа и проверив наличие чернил в Паркере.
Итак, в настоящий момент у нас есть три группы расчетов для составления перспективного плана социалистической реконструкции народного хозяйства СССР. Во-первых, это подготовленный еще в двадцатом году план ГОЭЛРО, в котором работы по электрификации увязаны с развитием промышленности, транспорта и сельского хозяйства, а также с территориальным размещением производства на десятилетнюю перспективу. Однако в настоящее время стало очевидным, что для коренной реконструкции народного хозяйства на современной технической основе заданий плана ГОЭЛРО уже совершенно недостаточно. Кроме того, хозяйственные условия как внутри страны, так и на внешнем рынке существенно изменились по сравнению с двадцатым годом.
Во-вторых, это расчеты баланса народного хозяйства СССР, проведенные под руководством Президиума Госплана для составления контрольных цифр на следующий хозяйственный год. Расчеты весьма укрупненные и сделаны лишь на годовую перспективу, однако при этом отработана определенная методология планирования, основанная на прогнозировании взаимосвязанной динамики основных элементов баланса народного хозяйства. Вот методологию как раз можно развить, детализировать и использовать для составления среднесрочных (пятилетних) планов.
И наконец, это уже упоминавшиеся расчеты ОСВОК при ВСНХ СССР, которые сделаны гораздо более детально, чем расчеты Госплана, но охватывают в основном лишь промышленность, очень мало касаясь сельского хозяйства, бюджетно-финансовых возможностей и совершенно упуская из виду динамику спроса населения и такой важнейший элемент себестоимости продукции, как заработная плата. Посему и серьезного перспективного анализа внутрипромышленных накоплений там, по существу, нет.
Но что же могу предложить я, что могло бы стать значительным шагом вперед, по сравнению с этими разработками? Речь ведь идет в данном случае не о деталях методов планирования и прогнозирования производства, хотя как раз тут у меня есть что подсказать, несмотря на то что на данных вопросах я никогда не специализировался. Речь идет о том, что перспективные хозяйственные замыслы стоят в прямой зависимости от избранной политической стратегии. Разумеется, политическая воля не может творить в экономике все что угодно, – те, кто действует по этому принципу и не успевает вовремя одуматься, со свистом вылетают в трубу. Но и существенного влияния политической воли на курс экономического развития игнорировать нельзя.
Политическую стратегию у нас задает РКП(б). Так что же сказала по этому поводу партия на своей XIV конференции?
Во-первых, тезис о возможности построения социализма в отдельно взятой стране – то есть в СССР – превратился в официальную партийную установку. Зиновьев пытался вставлять на конференции критические шпильки, но, увидев, что желающих поддержать его в этом деле как-то не находится, затих и затаился. Кроме того, из своего прошлого-будущего опыта мне известно, что XIV съезд, который должен состояться в декабре текущего года в Ленинграде… (Вот нашли же время и место! Там ведь сырые морозы с промозглыми ветрами всю душу вынут!) Ладно, эмоции в сторону. Съезд, в моей истории перенесенный в Москву, хотя и не примет никаких конкретных решений по данному вопросу, но твердо даст установку на превращение СССР в страну, самостоятельно обеспечивающую себя машинами и оборудованием.
Значит, почти на три года раньше известной мне реальности надо пробить через Дзержинского вполне конкретное решение о разработке пятилетнего плана реконструкции народного хозяйства с прицелом на широкомасштабную индустриализацию. Понимание необходимости именно такого прицела в руководстве партии уже есть – недаром, кроме принятия постановления о развитии металлопромышленности и начале строительства новых металлургических заводов, на конференции пошел (смею надеяться, не без влияния моих инициатив) не предусмотренный повесткой дня разговор о перспективной подготовке кадров.
Льва Давидовича, как с ним частенько бывало, занесло в академическое теоретизирование (что может быть полезно в статье, но не всегда уместно в выступлении на партийном съезде). Он начал рассуждать о том, что если в Советской республике действительно недостаточен уровень развития производительных сил для движения к социализму, то из этого верного в принципе тезиса часто делаются неверные выводы. У нас и в самом деле недостаточная промышленная база, и только своими силами этой проблемы не решить. Для того чтобы прочно встать на собственные промышленные ноги, СССР некоторое время будет вынужден за счет строжайшей экономии ввозить оборудование для новых фабрик и заводов из-за рубежа. Но те, кто помнит об этом, подчас забывают, что главным материальным элементом производительных сил является человек, труженик. И вот эту сторону наших производительных сил мы во многом можем улучшить своими силами, сказал Троцкий. Мы можем развернуть широкомасштабную подготовку квалифицированных кадров. Фактически мы должны воспитать армию технических революционеров, которым будет по плечу задача подлинной промышленной революции. Эта революция заложит самый прочный камень в фундамент победы социализма в СССР и самым решительным образом повлияет на перспективы мировой революции.
Надежда Константиновна была гораздо более практична. Она, сославшись на далеко еще не решенную задачу преодоления неграмотности и на необходимость политического воспитания всего подрастающего поколения, обратилась к делегатам с просьбой поддержать решение о переходе с нового учебного года ко всеобщему бесплатному начальному образованию. Как она сообщила мне в телефонном разговоре, состоявшемся еще до конференции, ей удалось договориться о том, что этот вопрос будет поставлен в повестку дня Пленума ЦК и вынесен на сессию ЦИК СССР в мае.
В выступлении Иосифа Виссарионовича проблема подготовки кадров – неожиданно для меня – тоже всплыла. По существу, он говорил о том же, о чем и Троцкий, но гораздо более простыми и доступными для партийных работников словами:
– Некоторые товарищи думают, что необходимость ввозить машины и оборудование из-за границы ставит нас в кабалу к Западу, – заявил Сталин. – Такая опасность есть, и существует только один путь от нее избавиться: самим начать производить машины и оборудование. Однако станок есть всего лишь мертвая железяка без человека, который может пустить этот станок в ход и добиться от него наивысшей отдачи. Значит, нам не меньше станков нужны обученные на них работать кадры. А чтобы производить такие станки самим, нам нужны специалисты, способные самостоятельно сконструировать нужное оборудование и наладить его выпуск. Новую технику можно купить, но вот людей, способных ее использовать, надо выучить и воспитать самим. – И тут Сталин на много лет раньше сформулировал свой известный афоризм. – Без массы кадров, способных овладеть новой техникой и, более того, двинуть ее вперед, мы не сможем обеспечить социалистической реконструкции нашего хозяйства. Поэтому теперь для нас не техника, а именно кадры, можно сказать, решают все. Значит, нашей ближайшей первоочередной задачей должна стать возможно более широкая подготовка грамотных, квалифицированных кадров рабочих и специалистов. – И добавил: – Теперь овладение техническими знаниями становится партийным долгом каждого руководителя, каждого хозяйственника, да и каждого рабочего. Коммунисты должны доказать, что они не только должны, но и могут стать специалистами не хуже, а лучше буржуазных. И особенно важно обратить на это внимание нашей коммунистической молодежи. Нашей молодежи предстоит своими руками строить социалистическое будущее, а без знаний в это будущее не войдешь. Поэтому уместно еще раз напомнить наказ Владимира Ильича из его речи «О задачах союзов молодежи» – учиться, учиться и еще раз учиться! – по-своему перефразировал он слова Ленина.
В вопросе об аграрной политике не было ничего неожиданного: установка на содействие хозяйственному развитию всех слоев деревни; признание растущей на базе зажиточных слоев деревни опасности укрепления кулачества; указание на поддержку сельскохозяйственной кооперации как магистрального пути социалистического преобразования сельской экономики. Зиновьев пытался заикаться о чрезмерных уступках зажиточному крестьянству и о недооценке кулацкой опасности, малость зацепив Бухарина с его недавно брошенным лозунгом «Обогащайтесь!». Эта тема, надо сказать, нашла осторожную поддержку в выступлениях некоторых делегатов. Однако Григорий Евсеевич не решился слишком нажимать на этот пункт. Не хочет раскрывать карты сразу, однако прощупывает настроения?
Ладно, что-то мои мысли утекли куда-то далеко в сторону. Моя задача – превратить политические установки партии в рекомендации по составлению перспективного плана социалистической реконструкции и указать в этих рекомендациях конкретные пути преодоления или хотя бы смягчения неизбежных на этом пути объективных трудностей.

Глава 21
Ну что, затеем пятилетку?

Прошли майские праздники, и в печати появились материалы очередного Пленума ЦК РКП(б). Вопрос о кадрах, в отличие от известной мне раньше реальности, оказался, как и обещала Надежда Константиновна, в повестке дня. Какие уж там были дебаты, я не знаю – надо будет потом либо у нее, либо у Троцкого поинтересоваться, – но кое-что из наших предложений прошло. Что касается моих первоначальных соображений, то обкорнали их довольно заметно. По высшей школе никаких решений вообще пока не принято. Хорошо хотя бы то, что в постановление записали пункт: «Наркомпросу СССР (тов. Луначарский) разработать предложения по совершенствованию системы высшего образования применительно к предстоящим задачам социалистического строительства». Значит, тут еще можно побарахтаться.
Вот принципиальная директива о переходе ко всеобщему бесплатному начальному образованию была дана, и теперь на майской сессии ЦИК СССР это решение должно принять силу закона. Были одобрены и предложения по расширению каналов финансирования системы подготовки трудовых резервов, в дополнение к принятому решению (в моей реальности это произошло полугодом позже) об отчислении 1 % фонда заработной платы на финансирование производственного обучения. Моя идея о создании всесоюзного органа по профессиональному образованию так и не прошла, – удовлетворились уже принятым решением о преобразовании Главпрофобра Наркомпроса СССР в Комитет трудовых резервов при Наркомпросе. Однако и такое повышение статуса, пусть и небольшое, было шагом вперед. Да и тот факт, что вместо начальника Главпрофобра Е. И. Преображенского во главе комитета встал член Политбюро Л. Д. Троцкий (пусть и подутративший свой былой политический вес), несколько добавлял авторитета этому новому учреждению.
Пассажи о кадрах из речи Сталина на прошедшей партконференции также не остались втуне, и в резолюции Пленума значился пункт о расширении системы технического и экономического образования хозяйственных кадров как с отрывом, так и без отрыва от производства, и были повторены слова председателя Совнаркома о том, что это партийный долг наших хозяйственников. Было также указано на необходимость создать систему персонального прикрепления групп молодых выпускников вузов, направленных на стажировку, к старым специалистам для передачи практического опыта. К моему удивлению, Пленум не прошел и мимо моих собственных инициатив – резолюция о подготовке кадров содержала слова: «Смелее направлять молодых рабочих от станка, проявивших себя в работе производственных совещаний, рабочих комиссий качества и рационализации производства и хозрасчетных бригад, на учебу в высшие и средние специальные учебные заведения по соответствующему профилю». Так, раз хозрасчетные бригады упомянуты в резолюции Пленума ЦК в позитивном ключе, это снимает часть беспокойства за их судьбу.
Что пока осталось в совершенной неприкосновенности – так это дурацкие педагогические эксперименты в области школьного образования. Идея покончить хотя бы с самыми одиозными и непродуманными из этих экспериментов была встречена в штыки еще на уровне Наркомпроса и дальше не пошла. Не натешились еще…
Итак, кадровый вопрос, пусть и не с таким размахом и не такими темпами, как хотелось, все же немного двинулся вперед. Никакого пороха я, собственно, тут не выдумал, а лишь немного ускорил и расширил те решения, которые и без того были бы приняты, как это случилось в моей реальности. Но тут именно такая ситуация, когда поспешать медленно не годится. Нужно подойти к исчерпанию резервов прежней нэповской хозяйственной политики и к неизбежному крутому повороту хотя бы немного, как говорится, подстелив соломки. Тогда и поворот будет не столь крут, и дров таких, надеюсь, не наломаем.
Тот документ, над которым я начал работать перед майскими праздниками, подключив к делу своего нового помощника, как раз и должен был обеспечить подход к резкому перелому уже с более или менее ясным представлением о том, что именно потребуется сделать. Теперь черновой проект готов, и нужно в который раз напрашиваться на прием к Дзержинскому. Со своим непосредственным начальником Манцевым я уже поговорил. Василий Никитович, конечно, мужик хороший и палок в колеса мне не ставит, но вот влезать в существо тех моих предложений, которые замахиваются на большую экономическую политику, и определяться по отношению к ним – поддержать или отвергнуть – совсем не горит желанием. Пройти же мимо Дзержинского, во-первых, не позволяет мой служебный статус, и, во-вторых, что более важно, Феликс Эдмундович хотя и не теоретик (вроде Бухарина или Преображенского, способных выдвигать любопытные концепции), но обладает немалым практическим чутьем в хозяйственных вопросах. Вот и надо мои теоретические соображения испытать на оселке его хозяйственного опыта. Если пройду этот фильтр – значит, можно двигать родившиеся идеи дальше, на самый верх.
Сегодня, вопреки обыкновению, председатель ВСНХ СССР принял меня с утра. Видимо, именно поэтому он не выглядел усталым и подавленным грузом забот и даже спросил меня со смешком:
– Вижу, Виктор Валентинович, вы решили нас порадовать очередными своими сногсшибательными идеями?
– А что делать, Феликс Эдмундович? – принимаю его слегка шутливый настрой. – Время сейчас такое, что без сногсшибательных идей нам не обойтись. – И, тут же переходя на серьезный тон, продолжаю: – Хозяйственное наследство, доставшееся нам от прежнего режима, близится к исчерпанию, и нам необходимо своевременно определиться, каким курсом мы сможем теперь продвигаться вперед, имея ясный план развертывания социалистической реконструкции промышленности.
– Это очевидно, – тут же реагирует Дзержинский, – хотя, к сожалению, еще не для всех.
Только сейчас сообразил – я же чуть не слово в слово повторил слова из его собственной записки, которую ему еще предстоит направить в ЦК через год! Тем лучше, раз высказанная мною мысль созвучна его собственным, пускай пока еще и не оформившимся.
– Поэтому, – продолжал Феликс Эдмундович, – я решил вынести ваши предложения на Президиум ВСНХ. Намерения ваши вполне ко времени, да я и сам уже будоражу Политбюро по этим вопросам. Похоже, пора нам сформулировать вполне конкретные предложения и добиваться их осуществления через высшие партийные и советские инстанции. Если Президиум ВСНХ сочтет вашу записку хорошей основой, будем готовить официальный документ для ЦК, а если там одобрят, то и для Совнаркома.
Немного неожиданный поворот. Я-то рассчитывал на совпадение своих идей со взглядами Дзержинского, надеясь действовать прямо через него. Но, похоже, глава ВСНХ считает вопрос настолько серьезным, что видит необходимость подкрепить выдвигаемые предложения не только собственным авторитетом. Ну что же – среди членов Президиума ВСНХ есть несколько членов ЦК РКП(б) и даже один член Политбюро (но тут неизвестно еще – в плюс это или в минус, ибо зовут его Троцкий…). Если они поддержат, дело может пойти вперед куда успешнее. Значит, кровь из носу, надо добиться такой поддержки.
Между тем Феликс Эдмундович подвел черту под нашим разговором:
– Я дам распоряжение разослать вашу записку членам Президиума и назначаю ваш доклад на заседание двадцать первого мая. Готовьтесь.
Итак, поддержка председателя ВСНХ у меня, судя по всему, есть. Но как отнесутся к моим идеям члены Президиума?
В четверг, двадцать первого, не без волнения прихожу в зал заседаний к назначенному часу. Сам Дзержинский и секретарь Президиума ВСНХ Станислав Францевич Реденс уже на месте. Остальные члены Президиума понемногу подтягиваются.
– Ну что, товарищи, будем начинать? Станислав Францевич, кто еще не подошел? – подождав несколько минут, обращается Дзержинский к секретарю.
Бросаю взгляд на Реденса. Довольно симпатичное лицо, выглядит моложаво… Наверное, исполнительный, дисциплинированный, собранный. Но не могу отрешиться от мысли, что в известной мне истории он стал не последним винтиком в машине репрессий и сам сделался в конце концов ее жертвой.
– Семен Семенович Лобов в командировке в Ленинграде, – отзывается Реденс, – у Владимира Николаевича Ксандрова какие-то неотложные дела в Высшей арбитражной комиссии, а Исидора Евстигнеевича Любимова Каменев не отпустил с заседания исполкома Моссовета. Все остальные на месте.
– Раз так, объявляю заседание Президиума ВСНХ открытым, – произносит Феликс Эдмундович. – Первым вопросом повестки дня стоит доклад заместителя председателя коллегии ГЭУ Виктора Валентиновича Осецкого о перспективном плане социалистической реконструкции хозяйства СССР. Тезисы вам были розданы, поэтому ограничимся кратким вступительным словом. Четверти часа вам хватит, Виктор Валентинович? – обращается Дзержинский ко мне и, увидев мой ответный кивок, предлагает: – Начинайте.
Справившись с волнением, приступаю к докладу. И уже в самом его начале следует реплика Гольцмана, недавно уступившего свой пост начальника Главэлектро ВСНХ Троцкому:
– Единственным сколько-нибудь проработанным перспективным многолетним планом является план комиссии ГОЭЛРО. Его и надо держаться.
– Абрам Зиновьевич! Я ведь не предлагаю отказываться от выполнения заданий этого плана, – стараюсь говорить примирительным тоном. – Но согласитесь, что одними трудами комиссии ГОЭЛРО нам уже не обойтись. И хозяйственная обстановка сейчас резко отличается от той, что была в одна тысяча девятьсот двадцатом году, и задачи, которые стоят перед нами, гораздо масштабнее.
Следующая реплика раздалась со стороны заместителя Дзержинского Георгия Пятакова, когда я без особого почтения затронул работу ОСВОК, специалисты которого явно тяготели к ориентации на довоенные пропорции народного хозяйства.
– Да, тут немалая доля ответственности лежит на мне, – самокритично заметил Георгий Леонидович. – Стоило ненадолго ослабить контроль над работой совещания по восстановлению основного капитала – и на тебе! Придется кое-кому мозги вправить, чтобы они крохоборством не занимались и не молились на затухающую кривую развития. Нам нужен революционный рывок вперед, без оглядки на нормы царского времени!
Дальше некоторое время меня слушали не перебивая. Общие слова о том, чтобы, используя преимущества плановой системы, максимально мобилизовать внутрипромышленные накопления и сконцентрировать их на создании современных отраслей промышленности, встречались благосклонными кивками. Затем я заявил:
– Чрезвычайно важно не упустить из виду настойчивое продолжение работы по рационализации промышленности, подъему качества продукции, проведению режима экономии, по изгнанию всяческой бесхозяйственности. Иначе мы можем бездарно растратить и без того не слишком великие ресурсы и не получить того результата, на который вправе рассчитывать. – Едва прозвучали эти слова, как тут же в комнате поднялся шум.
Первым отреагировал нетерпеливый Гольцман:
– Вы тут толкуете о режиме экономии, о рационализации, а на деле это оборачивается срезанием расценок и нажимом на рабочих! А ведь никакого движения к социализму не будет без подъема обеспеченности и культурного уровня нашего рабочего класса. Вы же о росте зарплаты даже не заикнулись, а качество вам подавай, рост производительности подавай!
Ну вот, сразу видно одного из подписантов «письма сорока шести». Да и его прежний опыт работы в профсоюзах сказывается. Однако у него тут же находятся оппоненты. Недавно назначенный заместителем председателя ВСНХ СССР Эммануил Ионович Квиринг, снятый перед тем с поста Первого секретаря ЦК Компартии Украины за недостаточное рвение в проведении политики «украинизации» и замененный более ретивым украинизатором Лазарем Моисеевичем Кагановичем, рвется в бой. Там вообще смешная история приключилась, которой не было и не могло быть в моем времени. Не успели в Компартии Украины в двадцать третьем году ввести пост генсека своего ЦК (вслед за ЦК РКП) и перекрестить Квиринга из Первого секретаря в Генерального, как XIII съезд этот пост в ЦК РКП(б) ликвидировал. Пришлось и товарищам украинцам, следуя общепартийной моде, вновь перекрестить Эммануила Ионовича из Генерального секретаря в «просто» Первого. И только его переименовали, как пришлось вообще снимать: в ЦК РКП(б) решили, что надо сильнее нажать на «украинизацию». Теперь Квиринг спешит продемонстрировать верность линии партии на новом посту:
– А как же без режима экономии, товарищ Гольцман? – Свежеиспеченный заместитель председателя ВСНХ кипит праведным возмущением. – У нас и так себестоимость стоит куда выше довоенной, и по производительности труда мы отстаем, а вы что предлагаете? Нам надо думать, как издержки понизить, а охотников зарплату задирать и без вас хватает!
– Не думаю, что здесь есть предмет для спора, – пытаюсь утихомирить страсти. – Полагаю, что и Абрам Зиновьевич не отрицает необходимости роста производительности, повышения качества продукции и борьбы с непроизводительными издержками, и Эммануил Ионович не является противником роста обеспеченности нашего рабочего класса. Другое дело, как на практике соединить обе эти задачи так, чтобы ни одна из них не препятствовала решению другой. Этот вопрос можно и нужно обсуждать, но сегодня у нас на повестке дня несколько иная проблема. Позвольте продолжить? – И я продолжаю: – Полагаю, что ни в коем случае не следует поддаваться искушению увеличить капиталовложения одним росчерком пера. Нельзя идти на подрыв стабильности рубля и делать ставку на инфляционное финансирование бюджета (за пределами умеренной, в несколько процентов, инфляции). В этом Сокольников, к сожалению, совершенно прав. В чем он не прав, так это в своем преувеличенном ведомственном усердии. В погоне за сбалансированным бюджетом и стабильным рублем он стремится резко ограничить масштабы эмиссии, а для этого пытается существенно занизить возможности расширения нашей промышленности. Но вот за реальные пределы роста производства и нам выскакивать не стоит.
Однако спокойно произносить свою речь мне удается не слишком долго. Едва была сказана последняя фраза, как вновь начались реплики с мест.
– Сокольников нас без ножа режет! – в сердцах воскликнул Валерий Иванович Межлаук, заместитель руководителя Главметалла ВСНХ (а возглавлял этот главк сам Феликс Эдмундович). – Металлопромышленность по-прежнему отстает, а новые заводы, средства на строительство которых едва удалось выцарапать после страшной драки в ЦК, когда еще вступят в строй! А вы его тут еще и защищаете!
– Наркомфин со своим слепым оппортунизмом готов вообще запороть любые ассигнования на индустриализацию, – с горячностью поддерживает его Пятаков. – Сокольников бьет поклоны сбалансированному бюджету и курсу червонца, как перед иконой, а о перспективах социалистической реконструкции не думает!
– И тем не менее увлекаться раздуванием бюджетных ассигнований и кредита, тем более за счет печатного станка, не стоит. Это очень рискованный путь. Нужно искать другие источники, – пытаюсь притушить их пыл.
– Какие же? – немного нервно спрашивает Дзержинский, который также очень эмоционально воспринимал свои стычки с Сокольниковым за ассигнования для металлопромышленности.
– Одной борьбой за рационализацию и режим экономии не обойтись. Нужно менять налоговую систему. – На этом мне нужно настоять обязательно. – Необходимо обеспечить централизацию в руках государства более значительной части прибыли предприятий, нежели сегодня. Придется их, грубо говоря, маленько ограбить. Но и совсем лишать наши заводы собственных капиталов нельзя. Хотя бы средства амортизационного фонда нужно по большей части оставить в их руках. Не то мы на новое строительство средства наскребем, а старые заводы тем временем у нас начнут рассыпаться. Тришкин кафтан получится, – с содроганием вспоминаю последствия налоговой реформы одна тысяча девятьсот тридцатого года, обчистившей предприятия чуть не догола.
Тут не выдерживает Петр Алексеевич Богданов, один из первых руководителей ВСНХ, сейчас возглавляющий Главное управление военной промышленности, а по совместительству – еще и ВСНХ РСФСР:
– Какие еще налоги? Промышленность и так задыхается без средств на расширение основного капитала, а вы предлагаете еще придушить ее налогами!
– А как, по-вашему, мы сможем сконцентрировать средства на осуществление сотен и тысяч проектов по новому капитальному строительству? – Этой позиции сдавать не собираюсь. – Мы будем вынуждены на определенный срок, хотя бы лет на пять, резко ограничить собственные средства предприятий лишь тем, что необходимо для замены полностью изношенного оборудования. Планирование крупных капиталовложений на новое строительство придется централизовать и финансировать из бюджета. На это потребуется не менее миллиарда рублей ежегодных капиталовложений, а со временем – и больше. Чтобы их собрать, придется выскребать отовсюду, откуда только можно. И тем не менее, предлагая залезать в карман предприятиям, я четко очертил пределы, за которыми считаю это недопустимым. – Черт, надо как-то Петру Алексеевичу пилюлю подсластить, не то упрется против моих предложений… А, вот: – Для лучшего проведения режима экономии и рационализации производства предлагаю распространить трестовский хозрасчет на предприятия, чтобы они обладали самостоятельным балансом, счетом прибылей и убытков и возможностью калькуляции заводской себестоимости.
– Ну хоть одно дельное предложение, – бормочет Богданов, известный поклонник хозрасчета, но под строгим взглядом председательствующего замолкает. Ведь против остальных моих слов возразить ему, по существу, нечего. Ему самому в Военпроме остро нужны средства на расширение, и, кроме как из бюджета, получить их реально неоткуда – прибыли военных заводов невелики.
Что же, двигаемся дальше:
– Хочу подчеркнуть еще один момент в планировании крупных капиталовложений, игнорирование которого способно привести к весьма тяжелым долгосрочным последствиям. Бюджетные капиталовложения ни в коем случае не должны выступать в виде манны небесной, выпрашиваемой у Центра. – И стараюсь тут же не только пояснить, но и обосновать свою мысль: – Если мы встанем на этот путь, тогда все будут на Совнарком, Госплан и Наркомфин наседать, чубы друг другу драть за государственную благодать. И ведь никакого бюджета не хватит удовлетворить всех – получив малую денежку, будут гигантские стройки начинать, а потом требовать вдесятеро больше, чтобы эти стройки закончить, аргументируя по принципу «не пропадать же добру». Поэтому: кто деньги под капстроительство из Центра получил – должен головой отвечать за то, что все запланированное за эти деньги будет сделано. Тех, кто будет просить сверх сметы, – снимать к чертовой матери. Прекрасно знаю, что строители смету всегда превышают, это неизбежно, но будьте добры недостающие вложения за счет средств собственного ведомства изыскать. Тогда не будут народные деньги расхватывать, как дармовщинку.
– Интересный подход. – «Железный Феликс» даже улыбнулся.
– А как же? – удивляюсь я. – Не то получится, что у нас хозяйственник будет цениться не за рачительное использование государственных ресурсов, а за умение выдрать своему ведомству побольше денег. Как в Боярской думе – кто ближе к царю сидит, тому и почет, и блага всяческие.
– Да, эта болезнь у нас уже успела далеко зайти, – сокрушается Дзержинский, сразу посерьезнев. – От ответственности бегают, волокитят, пустяковые вопросы друг на друга спихивают, а бюджетный пирог готовы лопать так, что только за ушами трещит. Капиталисты вон – каждый из них свои деньги имел и сам за дело ответственен. А у нас… – Он в сердцах махнул рукой.
Вопрос серьезный, но я не готов к откровенному разговору на эту тему в таком составе слушателей, поэтому перевожу его в другое русло:
– Теперь следующее. Каких бы серьезных внутрипромышленных накоплений мы ни смогли собрать в своих руках, их одних все равно не хватит. Чтобы обеспечить реконструкцию всего народного хозяйства на передовой технической базе, придется затянуть пояса. У нас нет другого выхода, кроме как пойти на временное замораживание уровня потребления промышленных рабочих. При этом в абсолютных размерах производство предметов потребления, как и фонд зарплаты, должны значительно вырасти просто из-за неизбежного большого количественного увеличения контингента рабочей силы в промышленности.
– Опять вы за свое! У нас и так зарплаты невелики! – буквально взрывается Гольцман. – Как можно надеяться на какой-то трудовой подъем, если еще и заработок рабочим заморозить?
– А тут и думать нечего! – резко возражаю ему. – Если вложиться в создание с нуля десятков новых, современных отраслей промышленности, добиваться самообеспечения всего народного хозяйства машинами и оборудованием, то средства на подъем народного благосостояния взять будет просто неоткуда. Ведь тысячи новых заводов придется построить в кратчайшие сроки! Это уже потом, когда новые отрасли заработают, дадут отдачу, обеспечат общий рост производительности, мы сможем часть достигнутого результата обратить на рост доходов рабочих и крестьян.
Тут в разговор врезается Троцкий:
– Полное самообеспечение машинами всего народного хозяйства – это утопия! Реально в ближайшей перспективе мы можем рассчитывать на то, чтобы своими силами покрыть примерно половину потребности в машинах и оборудовании, в лучшем случае – на две трети. Мы не можем оторваться от мирового рынка.
– О полном самообеспечении речь и не идет, – уточняю свой не слишком ловко сформулированный тезис. – К автаркии я не призываю, это действительно утопия. Но создать все основные отрасли современного машиностроения, и прежде всего развитое станкостроение, совершенно необходимо!
Троцкий хмурится, но возражений больше не выдвигает. Немного прокашлявшись, возвращаюсь к докладу:
– Необходимый нам колоссальный подъем промышленности упирается не только в нехватку капиталовложений. Их-то, думаю, наскребем в конце концов. Нас село держит за фалды. Сколько бы ни содействовать росту его производительности, на основе мелкого крестьянского хозяйства существенных результатов мы не получим.
– Вы что же, против политики содействия крестьянским хозяйствам? – всполошился Семен Пафнутьевич Середа, бывший нарком земледелия, который сейчас приходится мне одновременно начальником – как заместитель председателя ВСНХ СССР – и подчиненным – как председатель Планово-экономического совета, являющегося подразделением ГЭУ.
– Напротив! – восклицаю в ответ. – Все предусмотренные нами меры по укреплению крестьянского хозяйства необходимо последовательно проводить в жизнь. Однако нам неизбежно придется переводить крестьянина на рельсы крупного общественного производства, потому что без этого не обеспечить комплексной механизации основных производственных процессов в земледелии. Значит, создавая новую промышленность, – подвожу руководство ВСНХ к тому, что касается прямо их епархии, – мы должны заложить в ее структуре почетное место для сельскохозяйственного машиностроения и производства искусственных удобрений, иначе не сможем обеспечить бурного роста промышленности ни сырьем, ни продовольствием.
– С сырьем у нас большие проблемы, это так, – вклинивается в доклад Дзержинский, – но главная сложность состоит в оплате заказов оборудования из-за рубежа. Экспортные доходы у нас пока скудные, да и заключить контракты на поставки современной техники непросто. – Краем глаза замечаю, как Троцкий при этих словах согласно кивает. – С кредитами тоже далеко не всегда выходит.
– Это вы мне рассказываете? – неподдельно удивляюсь. – Я же в Наркомвнешторге как раз на импорте и сидел, так что все это мне известно не понаслышке. Сейчас мы основные экспортные доходы получаем от вывоза леса, зерна и прочего сельскохозяйственного сырья, и, значит, программа индустриализации страны должна в значительной мере учитывать потребности механизации сельского и лесного хозяйства. На селе в первую очередь нужно механизировать производство технических культур – экспортных и импортозамещающих, а также зерна. И вот еще, – вспомнил в последний момент то, что позабыл вставить в свои тезисы, – у обломков Австро-Венгерской империи, то есть у чехов, австрияков, венгров, сейчас трудности, и они распродают большое количество промышленного оборудования. Не самое современное, конечно, но нам и это сгодится, тем более что обойдется гораздо дешевле нового. Да и специалистов оттуда можно пригласить.
– Да, Виктор Валентинович, умеете вы задачки накидать, – вздыхает мой начальник, Василий Никитович Манцев. – И ведь по всему видно, что от этих задачек нам не отвертеться. Но вот как поднять их все разом – пока не представляю.
– А на что мы плановое хозяйство в СССР налаживаем? – стараюсь развеять его сомнения. – Нам нужен конкретный долгосрочный план, план социалистической реконструкции всего народного хозяйства, увязывающий развитие старых и создание новых отраслей, перевод сельского хозяйства на рельсы кооперативного производства и расчет необходимых для этого маневров капиталовложениями, налогами, бюджетом, политикой заработной платы.
– Чтобы такой план составить, нужны определенные и авторитетные партийные директивы, – тут же ставит вопрос в политическую плоскость Дзержинский.
– Верно! Вы кандидат в члены Политбюро, тут вам и карты в руки. И кроме вас в Президиуме как минимум еще три члена ЦК. Да и Лев Давидович, надеюсь, ради такого случая может сказать свое слово на Политбюро. – И добавляю: – Заодно эти директивы должны предусматривать тот переход на режим широкой инициативы и персональной ответственности, по поводу которого, полагаю, у нас с вами полное согласие. Кроме того, такой план, чтобы быть действительно планом социалистического строительства, должен быть общим делом всех трудящихся слоев населения – от батрака до специалиста. Для этого план должен, во-первых, отвечать их интересам и, во-вторых, обеспечивать их реальную сопричастность к решению вопросов хозяйственного строительства.
Троцкий резко вскидывает голову:
– Попробуйте объяснить это большинству Политбюро! На словах они, конечно, согласятся… – И он умолкает, вновь опустив голову.
– Мне осталось совсем немного, – оставляю реплику Троцкого без ответа. – Надо обратить внимание на состояние нашей торговли. Кооперация наша все еще сидит на государственных дотациях, а в благодарность за это раздувает накладные расходы и, соответственно, задирает цены.
– Вот-вот, – поддержал меня Феликс Эдмундович, – горазды склонять насчет ее социалистичности, а она все на помочах и лупит потребителя не стесняясь.
– Думаю, тут партийным окриком дела не решишь. Сам потребитель должен быть организован, чтобы кооперация не злоупотребляла монопольным положением. – И разъясняю свою мысль: – Во-первых, нужно активнейшим образом затаскивать потребителя в низовые органы кооперации, не только дав им права по ревизии расходов и определению ассортиментной политики, но и поддержав их практическое осуществление помощью специалистов из ЦКК – РКИ. Пусть в этом Валериан Владимирович поможет – думаю, на вашу просьбу, Феликс Эдмундович, он отзовется. Во-вторых, нужно и в промышленности обеспечить противовес монопольному положению некоторых синдикатов и трестов, создав объединения потребителей различных видов продукции.
– По последнему пункту пока не готов сказать ни «да», ни «нет», – отозвался Феликс Эдмундович. – Это надо обдумать.
Для остальных слушателей эта мысль также оказалась в новинку, и они молчат, не спеша сформулировать свою позицию.
Поерзав на жестком стуле (не зацепиться бы штанами за гвоздик, немного выступивший над поверхностью!) – право слово, засиделся уже, вот и собственный зад об этом сигнализирует, – веду разговор к концу:
– Пока эта ситуация не исправится, нам не стоит торопиться с вытеснением частника, ибо он составляет единственный конкурентный противовес монопольному положению организаций госпромышленности и кооперации. – На этом месте делаю акцентированную паузу. – И последнее. Составление перспективного плана, скажем, на пять лет, даже если будет определенная директива съезда, – дело заведомо не такое быстрое. Еще более небыстрое дело – подготовить все необходимые условия для перехода к развернутой технической реконструкции по всему фронту народного хозяйства. Вот на этот подготовительный период нужно сконцентрировать наши усилия в области производства на трех важнейших направлениях. – Делаю передышку и протягиваю руку к графину с водой (что-то в горле пересохло – и одновременно вся спина мокрая от пота). Однако графин слишком далеко от меня. – Григорий Ипполитович, – обращаюсь к главе Нефтесиндиката Оппокову, сидящему рядом, – не плеснете мне водички? – Оппоков поворачивает ко мне лицо (большой открытый лоб, зачесанные назад волосы, оригинально подстриженная бородка, спускающаяся от нижней губы вниз узкой полосой…) и, ухватив графин за горлышко, с бульканьем наливает воду в стакан.
Феликс Эдмундович, обратив на это внимание, поворачивается к Реденсу:
– Станислав Францевич, распорядитесь, пожалуйста, чтобы членам Президиума чайку принесли.
Между тем, получив от Оппокова стакан с водой и бросив ему «благодарю вас!», утоляю жажду и возвращаюсь к выступлению:
– Первое – расширение производства металла. Не буду на этом останавливаться, потому что вам эта проблема известна гораздо лучше, чем мне. Второе – расширение производства тракторов и сельхозмашин. Нужно всеми силами форсировать начало строительства уже проектируемого большого завода сельскохозяйственного машиностроения в районе Ростова-на-Дону и строительство тракторного завода. Начинать надо уже в этом году, в крайнем случае – в следующем! И третье – нужно подготовить резкое расширение производства стройматериалов, строительных машин и механизмов, а также специалистов и квалифицированных рабочих для капитального строительства. Все сказанное мною достаточно конкретно сформулировано в переданной вам записке, – хлопаю ладонью по картонной папочке, лежащей на столе, и поднимаю глаза на Дзержинского. – Я закончил.
– Так, товарищи, переходим к обсуждению, – заявляет Феликс Эдмундович.
В этот момент дверь зала заседаний отворяется, и входит секретарша – строгая дама лет тридцати с небольшим, одетая не без определенного изящества. В руках у нее поднос, заставленный стаканами в подстаканниках, в которых налит исходящий паром горячий чай.
Почти сразу вслед за ней в дверях показывается Исидор Евстигнеевич Любимов. Краем глаза замечаю какую-то тень, быстро промелькнувшую у его ног. Или мне показалось?
– Что же вы к шапочному разбору появляетесь? – укоризненно спрашивает председатель ВСНХ.
– Вот про Каменева дружно говорят, что, дескать, очень мягкий в обхождении товарищ, – оправдывается Любимов, – а попробуйте-ка сами у него с заседания вырваться!
Наконец чай роздан, Исидор Евстигнеевич устроился на стуле, и начинается обсуждение.
Первым в драку ринулся Пятаков:
– При всей своевременности поставленных товарищем Осецким вопросов о развертывании индустриализации широким фронтом со многими его тезисами согласиться никак не могу. – Заместитель Дзержинского явно нервничает, но все же пытается сдерживать себя. – Никакого настоящего прорыва в деле социалистического строительства мы не добьемся, если не пустить в ход все имеющиеся у нас ресурсы. А их не получить без коренного расширения финансирования фронта капитальных работ.
– Где деньги взять, Георгий? – бросает с места Любимов.
– Где взять? – Пятаков резко разворачивается в его сторону. – Стоило бы обратить внимание на растущие накопления несоциалистических элементов. Надо заставить эти накопления поработать на благо социалистического строительства.
Михаил Михайлович Лашевич (заместитель Наркомвоенмора и представитель РВС СССР в Президиуме ВСНХ) кидает с места реплику:
– Вообще у нас последнее время появилась, с легкой руки Николая Ивановича, мода снисходительно смотреть на укрепление деревенской мелкой буржуазии и на рост кулацких слоев деревни. А на них стоило бы, напротив, нажать посильнее!
– Да уж, – кивает Пятаков, – а то Бухарин скоро целоваться с ними предложит!
– Целоваться с кулаком вам никто не предлагает! – резко возражает Квиринг. – Но без поддержания хозяйственного укрепления деревни, без прочного рабоче-крестьянского союза нам социалистического строительства не обеспечить. – Да, Эммануил Ионович сильно раздражен. Похоже, тут еще и отголоски их конфликта с Пятаковым в девятнадцатом году на Украине сказываются.
Квирингу вторит Любимов:
– Мы и так сейчас, по существу, нарушаем баланс обмена между городом и деревней. Товарный голод – это факт. Мы не можем дать крестьянам в достатке товаров массового спроса – мануфактуры, сапог, керосина, кровельного железа, даже гвоздей… Крестьян надо заинтересовать экономически в продаже хлеба государству, а не рассуждать о нажиме.
Дзержинский также бросает реплику недовольным тоном:
– Вы, Георгий Леонидович, помимо лозунгов, что конкретно хотите предложить?
– Конкретно? – Раздосадованный возражениями, Пятаков готов взорваться. Однако не взрывается, но все же вскакивает со стула и, жестикулируя, выпаливает то, что раньше в открытую не решался заявлять: – А не миндальничать с кулаком, прижать его налогом как следует. Вообще нам надо повести решительное наступление на несоциалистические элементы не только деревни, но и города, растрясти их накопления, что заодно обеспечит и необходимые средства для роста капитальных вложений. Если же мы будем всю дорогу оглядываться на Наркомфин да всячески обхаживать наших буржуев, как нам предлагает докладчик…
В этот момент Пятаков вдруг шарахнулся в сторону, зацепив рукавом своей кожаной куртки стакан с чаем и опрокинув его на стол (хорошо, что не на себя!). Через несколько секунд стала ясна причина такого странного поведения заместителя Председателя ВСНХ – по нему, как по дереву, немного неуклюже, но довольно резво карабкался серенький полосатый котенок.
Среди присутствующих послышались смешки. Чтобы разрядить обстановку, подскакиваю к Георгию Леонидовичу, осторожно отцепляю от него котенка, несмотря на недовольное шипение маленького хищника, и, взяв полосатого прохвоста, неведомо как просочившегося в зал заседаний, на руки, бросаю в зал:
– Давайте продолжать.
Дальнейшее обсуждение, к моему удовлетворению, никаких принципиальных возражений не выявило. По конкретным вопросам – да, спорили, быстро уходя в частности и нередко сцепляясь друг с другом, оставив мои тезисы в покое. Людвиг Карлович Мартенс (хороший технический специалист, начинавший еще с Лениным и Мартовым в «Союзе борьбы за освобождение рабочего класса»), как и Аванесов, перешедший вслед за мной в ВСНХ из Наркомвнешторга, вообще отмалчиваются. По пятилетнему сроку перспективного плана тоже дебатов не возникло: оказывается, именно этот срок уже обсуждался и в ВСНХ, и в Госплане, аргументы в его пользу были известны, да и сторонников у идеи пятилетнего перспективного плана уже было много. Поэтому, когда Дзержинский поставил на голосование предложение взять тезисы Осецкого за основу решения Президиума ВСНХ, против резко высказался один лишь Пятаков:
– Я считаю, что Президиум ВСНХ совершает крупную ошибку, беря за основу эти тезисы. – Он порывистым жестом швырнул на стол несколько листков, которые держал в руке. – Это не программа индустриализации, а программа выхолащивания наших усилий! Тут предлагается манная каша вместо железной поступи вперед, проповедь какого-то, извините за выражение, классового мира! Черт знает что такое… – Не встретив поддержки со стороны остальных членов Президиума, он как-то стушевался и умолк, но мина явного недовольства не сходила с его лица.
Во внезапно наступившей тишине слышу, как бьется муха в оконное стекло…
– Кто за то, чтобы принять тезисы товарища Осецкого за основу директивы Президиума ВСНХ по составлению перспективного плана социалистической реконструкции народного хозяйства, прошу поднять руки! – врезается в эту тишину голос Дзержинского.
Лашевич не стал выступать в поддержку Пятакова, но при голосовании, как и Георгий Леонидович, высказывается против. В результате мои тезисы одобряются Президиумом ВСНХ одиннадцатью голосами при двух против и одном воздержавшемся (это был Гольцман).
Пока члены Президиума расходятся, продолжаю сидеть, потихоньку поглаживая котенка, который у меня на руках успокоился, сочтя, что нашел достаточно уютное место. Внимательный взгляд Феликса Эдмундовича, устремленный на меня, кажется, намекает, что разговор еще не окончен. Петр Алексеевич Богданов, покидая зал заседаний, решил осведомиться насчет судьбы брата нашего меньшего:
– Что с ним дальше делать будете? На улицу снесете?
В ответ произношу задумчиво:
– Где-то (ага, где-то! – в еще не написанном «Маленьком принце» вычитал!) мне приходилось слышать замечательную фразу: «Tu deviens responsable pour toujours de ce que tu as apprivoisen» («Ты навсегда в ответе за тех, кого приручил»).
Богданов, великолепно владевший немецким, английским и французским языками, едва заметно морщится в ответ на мой варварский прононс, но реагирует вполне благожелательно:
– Действительно, хорошая фраза. Надо будет запомнить.

Глава 22
Домашние животные – дело хлопотное

Подождав, когда все члены Президиума ВСНХ разойдутся, и отпустив секретаря, Феликс Эдмундович пригласил меня к себе в кабинет. Устроившись за столом, он довольно долго молчал, а затем медленно проговорил:
– У меня такое впечатление, Виктор Валентинович, что вы не до конца высказали, что вас волнует. Я не прав?
– Почему же, у вас верное впечатление, – подтверждаю его догадку, продолжая поглаживать котенка, все так же уютно покоящегося у меня на руках. – Моя речь в некоторых местах сбивалась на чересчур общие слова, потому что конкретика могла быть воспринята… не лучшим образом. Не хотелось бы, толкуя о самых болезненных проблемах, сдавать козыри на руки оппозиции. Скажем, призыв к режиму экономии, к рационализации производства и тому подобному совершенно справедлив, но, между нами говоря, никак нельзя обойти вопрос о том, что заметных успехов на этом пути пока не видно.
Дзержинский реагирует на эти слова немного нервно:
– Я уже не один год толкую об этом. Принято немало резолюций и насчет качества, и насчет режима экономии, и о борьбе с накладными расходами, и о прочем в том же духе, но дело едва-едва движется. Может быть, вы подскажете, каким волшебным способом можно столкнуть этот воз с мертвой точки?
– Мне известен только один способ, – высказываюсь в ответ с полной категоричностью, – на который может рассчитывать социалистическое государство в решении таких проблем. Мы должны опереться на самую широкую инициативу снизу, вовлечь в это дело массу рядовых рабочих и специалистов.
– Дорогой ты мой… – В голосе председателя ВСНХ прорезаются иронические нотки (сразу вспоминается знаменитое ленинское «батенька…»). – И на сей счет говорено уже сверх всякой меры, и резолюций написан целый ворох. И сам я чуть не на каждом собрании о том говорю – да вот сдвигов нет. Ни хозяйственники, ни профсоюзы как-то не загораются желанием взвалить на себя этот груз. Толкую, что хозяйственник не может решить своих задач, не сумев привлечь рабочих, – они согласно кивают, а воз и ныне там.
– А чего вы хотели, Феликс Эдмундович? Если все экономические проблемы решать путем нажима сверху – руководящие органы давят на хозяйственников, те в свою очередь на рабочих, – то откуда здесь взяться инициативе? Потому и оживить производственные совещания толком не удается: поговорить-то о насущных вопросах на них можно, а дальше что? Так ведь на пустую говорильню никого и не затащишь – ни рабочих, ни специалистов, ни хозяйственников, сколько ни взывай к пролетарскому сознанию одних, профессиональной гордости других и партийной совести третьих. – Одним этим критическим выпадом, конечно, ограничиваться нельзя, и под конец своей тирады выдаю нечто более конструктивное: – Если мы хотим действительно пробудить инициативу, то рабочих надо заинтересовать. И не одним только рублем, хотя и здесь надо навести порядок. А то у нас вместо заинтересованности получается перетягивание каната: хозяйственники ужесточают нормы и срезают расценки, а профсоюзы упираются. Всерьез же вопросами производительности, качества и рационализации производства не занимаются ни те ни другие.
– Заинтересовать, заинтересовать… – бурчит Дзержинский. – Это всего лишь слова, и гораздых такие речи вести предостаточно. А что вы по делу предлагаете?
– Во-первых, привязать заработки и рабочих, и специалистов, и хозяйственников к конкретным показателям роста качества и снижения себестоимости. – Ответы у меня уже давно готовы. – Во-вторых, дать рядовым работникам определенные права в решении вопросов на местах, и вот уже эти права соединить с ответственностью, в том числе и рублем. Когда и у рабочего, и у спеца, и у хозяйственного руководителя будет право – у каждого на своем уровне – принимать решения и отвечать за них, вот тогда и инициатива проснется.
– Красиво излагаете, Виктор Валентинович. – Мой начальник глянул на меня со своим «фирменным» прищуром. – Но как ваши прекрасные идейки пощупать, так сказать, во плоти?
– Вы знаете, что делается на Брянском паровозостроительном? – отвечаю вопросом на вопрос.
– Это на «Красном Профинтерне»? Кажется, у них была какая-то свара с Цекпрофсожем и руководством ГОМЗы… – Председатель ВСНХ немного мрачнеет.
– Эх, Феликс Эдмундович, Феликс Эдмундович! – качаю головой. – Свою же статью о хозрасчетных бригадах позабыли! А в них все дело. Что же до свары, так чиновникам – что из главка, что из профсоюза – не по нраву, когда брянцы своими успехами отсвечивают, и на этом фоне неблестящее положение на других заводах становится особенно заметным. На «Красном Профинтерне» в этом году, сразу вслед за коломенцами, освоен выпуск новых пассажирских локомотивов СУ (причем они и в проектировании принимали участие), начинается выпуск усовершенствованного грузового паровоза ЭУ, в строительстве паровозов освоено применение электросварки, заканчивается строительство цеха большегрузных вагонов, готовится выпуск вагонов для электропоездов, за счет средств завода работает вечерний рабочий техникум, а буквально на днях брянцы выступили с инициативой организовать на базе своего завода институт транспортного машиностроения. И при всем этом за прошедший год себестоимость продукции они сократили на семнадцать процентов и почти на четверть подняли выработку. Практически исчез брак!
– То-то, смотрю, за них Ян Эрнестович так вступился, – задумчиво произнес Дзержинский.
– Еще бы наркому путей сообщения за них не вступиться! Поставки паровозов выросли, объем и качество ремонта локомотивов и вагонов – тоже…
Однако что-то я увлекся. Надо ведь и еще кой-какие серьезные проблемы обсудить. Среди них есть весьма болезненный для моего собеседника пункт.
– Феликс Эдмундович! – прерываю его размышления. – Тут еще ряд вопросов есть, которые носят очень острый характер. Нам ведь нужно не только чтобы были построены новые заводы. Нужно, чтобы из России нэповской стала Россия социалистическая.
– Это вы о вытеснении частного капитала? – уточняет он.
– Как раз это я считаю не самым главным. Если решим основные вопросы, то уж проблемы с частником решатся едва ли не сами собой.
– Что же вы считаете основными вопросами? – Дзержинский весь подается вперед, впиваясь в меня пристальным взглядом.
Вот тут я иду на беззастенчивый плагиат у самого Дзержинского, вспоминая его предсмертные письма 1926 года:
– Главный вопрос всего нашего хозяйственного строительства для меня – это преодоление разрыва между рядовыми тружениками и государственным аппаратом, то есть вопрос о бюрократизме. Если мы не сумеем шаг за шагом сокращать этот разрыв, то получим не только снижение эффективности управления экономикой, но и угрозу самим основам социализма. Я прекрасно понимаю, что преодоление такого разрыва – это не вопрос некой краткосрочной политической кампании. Бюрократизм пустил прочные корни в силу культурной отсталости основной массы населения, а потому сохранится еще на очень длительный ряд лет. Думаю, для начала его надо хотя бы загнать в рамки и упорядочить: покончить с волокитой, безответственностью, многоначалием, раздутой и запутанной отчетностью и так далее. Полагаю, что объединенный наркомат ЦКК – РКИ должен разработать регламенты исполнения административно-управленческих функций и систему контроля за их соблюдением.
– Регламентами мы бюрократизм не поборем, – скептически бросает Феликс Эдмундович, – эта братия найдет, как любой регламент обойти.
С этим трудно не согласиться.
– Так регламенты здесь лишь необходимое подспорье. Главное – заинтересовать рядовых работников в самостоятельном участии в решении хозяйственных вопросов. Как это сделать – я уже говорил. Тут все упирается в практическое продвижение выдвинутых предложений. Сумеем мы пробиться через бюрократические рогатки и шаг за шагом увлечь за собой рабочую массу – будет у нас социализм не на словах, а на деле. Не сумеем – получим нечто вроде государственного капитализма, в чем нас крайне левые не устают обвинять. Хотя сами они горазды только кричать о гибели революции и дельного практически ничего не предлагают, но, к сожалению, главную опасность они чуют верно, – добавляю под конец.
– Эти любители революционной фразы годны только политическую трескотню разводить, – гневно бросает Дзержинский, – а практической работы от них не видно!
– Вот именно! – подхватываю эту мысль и выворачиваю ее по-своему. – А нам нужна неустанная практическая работа по вовлечению масс в самостоятельное решение вопросов социалистического строительства. Без этого нельзя решить проблему подбора и выдвижения кадров хозяйственников по деловым качествам. Нам важно не то, насколько рьяно тот или иной руководитель или специалист кричит о преданности генеральной линии партии, а как он решает практические вопросы развития хозяйства.
– Виктор Валентинович! – в сердцах восклицает председатель ВСНХ. – Да я за это воюю неустанно! Но у нас все больше политическую преданность ценят да анкету, а не деловые качества. Спецов едва ли не всех держат под подозрением, как чуждый элемент, сколько я ни бьюсь против этого…
Феликс Эдмундович сделал паузу, потом негромко проговорил, как будто потеряв нить разговора:
– Ровно две недели тому, как Борис Савинков с собой покончил. Я его собирался взять на работу к нам, в ВСНХ, но наверху все никак не могли прийти к единому мнению. Вот он и сорвался… Как был, так и остался позер и индивидуалист.
Мне сказать на это было нечего. Вряд ли этот недоучившийся юрист стал бы особо ценным приобретением. Борис Викторович, конечно, обладал кипучей энергией, личной смелостью, немалым обаянием, но его достижения на почве организаторской работы были весьма скромны. Все дела, за которые он брался, с треском провалились – начиная от отсутствия хотя бы одного удачного теракта, совершенного Боевой организацией эсеров в тот период, когда ее возглавил Савинков, через цепь сплошных неудач в его борьбе с большевиками – что при Керенском, что в «Союзе защиты родины и свободы», что у Колчака, что у Булак-Балаховича, – и заканчивая его последним фатальным провалом…
Дзержинский как будто очнулся от каких-то своих потаенных мыслей и спросил:
– Я, кажется, прервал вас, Виктор Валентинович?
– Собственно, у меня все. Полагаю, что все затронутые нами проблемы в совокупности надо выносить на очередной съезд партии, чтобы съезд дал вполне определенные директивы по их решению, – вот на этом действительно все.
– Боюсь, что многих наших чинуш покоробит столь резкая постановка ряда вопросов, – задумчиво произносит мой визави. – И не сыграем ли мы на руку оппозиции, всем этим Шляпниковым, Сапроновым и прочим, кто любит ловить рыбку в мутной воде?
– Напротив! – немедленно восклицаю в ответ. – Если мы будем не топить вопрос в дискуссиях и не просто стенать о наших недостатках, а прямо и открыто выставим конкретную программу борьбы по их преодолению в ходе развертывания социалистической реконструкции народного хозяйства, то оппозиция будет просто раздавлена этими целями. Разумеется, если мы не заболтаем выдвинутых задач, а примемся работать засучив рукава.
Время близится к обеду, и в окна кабинета Председателя ВСНХ СССР начинают бить косые лучи яркого майского солнца. Дзержинский вновь задумался. Теперь во всем его облике стал заметен след тяжкого груза забот, упавших на его плечи. Хозяин кабинета встает и подходит к окну, смотрит некоторое время перед собой, туда, где высится здание ЦК на Старой площади. Через минуту он очнулся от своих дум, повернулся ко мне и промолвил:
– Повестка дня Четырнадцатого съезда уже определена. Седьмым пунктом там поставлены очередные вопросы хозяйственного строительства, и докладчиком назначен товарищ Каменев… – Феликс Эдмундович на некоторое время замолчал, так и недосказав начатое, а затем продолжил: – Каменев или не Каменев, а вопрос о перспективном плане социалистической реконструкции народного хозяйства СССР, думаю, можно будет в рамках этого вопроса поднять и обсудить. Лишь бы склоки на съезде не случилось, а то придется вместо деловых вопросов мозги вправлять… – Он оборвал продолжение своей мысли, не желая вдаваться в объяснения по поводу своих опасений насчет партийной склоки.
Воспользовавшись паузой, интересуюсь у председателя ВСНХ судьбой поданной через него записки о единой научно-технической политике, ориентированной на завоевание экономической независимости СССР.
– Знаете, в общем, наши идеи в Политбюро получили одобрение, – сообщил он. – Но вот вопрос о создании общегосударственного органа, руководящего научно-технической политикой в общесоюзном масштабе, повис в воздухе. Аргумент был один: «Не надо плодить лишних ведомств – есть у вас НТО ВСНХ, вот пусть он этим и занимается». Максимум, против чего не было возражений, – поднять ранг НТО с отдела до управления. Хотя меня поддержали такие разные люди, как Троцкий и Бухарин, большинство все же высказалось против образования всесоюзного комитета при Совнаркоме.
– Но как же так… Не нацелив все имеющиеся у нас научно-технические силы на серьезную подготовку будущего рывка вперед, мы не осилим и пятилетней программы индустриализации… – Я был несколько обескуражен. Неужели повторится вся старая история, в которой у нас вплоть до послевоенного периода так и не было единого руководства научно-технической политикой?
– В любом случае о пятилетнем плане социалистического строительства надо всерьез говорить на Политбюро. Постараюсь под идею пятилетки еще раз попробовать протащить и ваше предложение о единой научно-технической политике! – энергично резюмировал Дзержинский и, вставая, протянул мне руку: – Озадачили вы меня, Виктор Валентинович, право слово, озадачили. Но, может быть, это и к лучшему. Похоже, наших болезней без хирургии не вылечить. Надо решаться.
Уже пожимая мне руку, он добавил:
– До свидания. Буду держать вас в курсе дела. Если решение будет принято, запрягу вас так, что еще пожалеете об этой своей записке. – И на губах Дзержинского мелькнула мимолетная улыбка.
Дойдя до своего кабинета, одной рукой продолжаю держать котенка, прижимая его к груди, а другой снимаю телефонную трубку и кручу ручку вызова. Ответившей мне телефонистке называю номер секретной части ГУВП и прошу к телефону инструктора Лидию Михайловну Осецкую.
– Это которая Лагутина, что ли? – переспрашивают на другом конце провода.
– Это которая была Лагутина, – уточняю в ответ.
Заполучив к телефону жену, договариваюсь с ней о встрече. Да, тир «Динамо» на сегодня отменяется: тащить в этот грохот и дым котенка было бы не лучшей идеей.
Лида, едва завидев у меня на руках серого полосатого нарушителя спокойствия Президиума ВСНХ, расплывается в улыбке. А после того как ей была рассказана история появления котенка и в лицах изображен переполох, который тот устроил в высоком собрании, вообще долго не может остановить хохот.
Чтобы не мучить зверя в переполненном трамвае, берем извозчика и с ветерком катим до Гнездниковского. Жена, тут же отобравшая у меня котенка, всю дорогу пристает к нему со своими нежностями. Оказавшись дома, приходится все-таки перестраиваться на более серьезный лад:
– Лида, давай решать. Можем мы этого маленького хищника у себя оставить?
Моя половинка долго-долго молчит, и чем дольше тянется пауза, тем более грустным делается выражение на ее лице.
– Нас же большую часть дня дома нет. А за маленьким смотреть надо. Да и грустно ему одному будет… – с тяжелым вздохом произносит она наконец. Вот-вот – и заплачет. Или мне так только кажется? В любом случае выход надо найти, ведь невозможно видеть слезы в любимых глазах.
– Слушай, а если… – Вот мелькнула мысль, надо ухватить ее за хвост («как кота!» – тут же пошутило мое сознание) и не упустить. – …если мы устроим котенка у Игнатьевны?
Лида чуть-чуть приободрилась, но, похоже, это предложение большой радости ей не доставило.
– Да-а… Это что же, отдавать его придется? – медленно проговорила она.
– И дома нельзя оставить, и отдавать тоже нельзя? – хмыкнул я.
– А вдруг твоя Игнатьевна брать не захочет? – Видно, что решиться на расставание с котенком моей подруге очень нелегко.
– Так давай и узнаем. Прямо сейчас съездим и проясним вопрос, – чего уж тянуть кота за хвост (что-то меня все на хвост заносит…), в самом-то деле?
Путешествие в вечернем трамвае, уже не переполненном публикой, наш найденыш пережил довольно спокойно, хотя несколько раз изъявлял желание переползти с рук Лиды куда-нибудь еще, вцепляясь в нее своими маленькими, но очень острыми коготками. Когда мы прибыли на место, Игнатьевна, вопреки опасениям (или надеждам?) моей жены, согласилась принять котенка почти без уговоров с моей стороны. Кота определили жить в мою комнату – теперь большую часть времени пустующую (но на всякий случай я продолжал исправно платить за нее). Придирчиво осмотрев и приведя в порядок свое жилище, чтобы не дать повод котенку учинить какой-нибудь беспорядок (будильник, графин, стакан и прочие мелкие предметы перекочевали в шкаф), приступаю к обустройству удобств для нового жильца. Подходящий по размерам ящичек, как и песок для него, удалось раздобыть у дворника. Эмалированную мисочку для еды и блюдечко для молока пожертвовала Игнатьевна.
Больше чтобы успокоить Лиду, клятвенно обещаю Игнатьевне:
– Будем вас регулярно навещать, и если что для котенка потребуется – непременно сделаем или добудем.
Лида согласно кивает, сидя на моей тахте и продолжая поглаживать полосатого зверя, который свернулся клубочком рядом на покрывале (проигнорировав принесенный для него небольшой половичок). Ей потребовалось еще несколько минут, чтобы совладать с собой и с большой неохотой оторваться от этого увлекательного занятия. Но когда она встала, обнаружилось, что под котенком расплывается небольшое мокрое пятно…
Да, домашние животные – дело хлопотное. Пока мы с Игнатьевной суетились, устраняя последствия стихийного бедствия, моя жена держала котенка на руках и ласково выговаривала ему:
– Бедный ты мой котяша, беспризорник малолетний, некому тебя было научить приличным манерам…
Врываюсь в ее монолог со своим предложением:
– Слушай, пусть Котяшей и зовется. А то всякие там Васьки, Мурзики и Барсики меня как-то не вдохновляют.
После непременных в таких случаях споров – к счастью, недолгих и не слишком упорных – котенок все-таки обрел свое имя и стал отныне зваться Котяшей.
В воскресенье, двадцать четвертого мая, мы с женой решили отправиться в Серебряный Бор. Надо же когда-то и просто отдохнуть, а не выезжать на тренировки по стрельбе!
Хотя на автобусные линии в Москве вышли полученные из-за границы вместительные автобусы фирм «лейланд» и МАН, очереди на поездку в Серебряный Бор меньше не стали (разве что продвигалась очередь несколько быстрее, чем в прошлом году). Тут же родилась идея воспользоваться новенькими таксомоторами «рено», только-только начавшими бегать от Свердловской площади до Серебряного Бора. По этому поводу мы с Лидой моментально договорились со своей жабой… целиком встав на ее точку зрения. Все-таки наши семейные доходы были не таковы, чтобы свободно разъезжать на такси.
Солнечная майская погода еще накануне пугала нас дождями и холодами, и, похоже, придется малость повременить, прежде чем заводить речь о купании в Москве-реке. Но сегодня солнце прямо-таки оживило природу. Воздух рощиц, через которые пролегал наш путь, был буквально напоен щебетанием множества певчих птиц. Да, такую разноголосицу в Москве редко где услышишь. Жаль, что я почти не различаю этих птах по голосам.
Уже почти по-летнему жгучее солнце прогревало землю, и мы с упоением вдыхали запахи сосновой коры и прошлогодней опавшей хвои. Над лужайками поднимался пряный аромат трав, разогретых под палящими лучами. Наверное, мы чувствовали в унисон, потому что ладошка моей спутницы все крепче сжимала мою руку…
Когда мы подошли к берегу реки, пришлось убедиться, что мои первые предположения были справедливы и жаркое солнце не успело достаточно прогреть воду. Так что мы ограничиваемся лишь прогулкой по рощам и лужкам, затем по наплавному мостику выбираемся на противоположный, обрывистый берег, повторяя наш первый, прошлогодний маршрут.
С того времени эти тропинки, крутые спуски и заросли ивняка, окружающие маленькие песчаные пятачки у воды, стали для нас очень памятными. Теперь-то мы с улыбкой вспоминали прошлое лето и первую поездку в Серебряный Бор, которая сдвинула что-то в наших отношениях и в конечном счете привела нас в Хамовнический ЗАГС. А ведь тогда нам обоим было совсем не до шуток…
Уже на обратном пути Лида вдруг отвлеклась от воспоминаний и разом посерьезневшим голосом спросила:
– Вот ты мне как-то совсем недавно обещал, что ни в какую политику больше ввязываться не будешь. А ведь соврал, поди?
– Не соврал. Никаких политических интриг за все прошедшее время я не затевал, – отвечаю возможно более твердым тоном.
– Не затевал, так затеешь! – Жена начинает потихоньку заводиться. – Будто я вас, мужиков, не знаю. Так у тебя, помимо всего прочего, еще и свербит – знания свои в ход небось так и тянет пустить?
– Тянет. – Зачем врать? Только лучше эти знания потихоньку, незаметно так, в своей текущей работе использовать. Тем более что у меня с Феликсом Эдмундовичем, кажется, намечается неплохое взаимопонимание по многим вопросам. Да и Манцев меня за шиворот не держит, не строит из себя большого начальника.
– Вот чую, что и не врешь вроде, а все же чего-то не договариваешь! – в сердцах бросает моя любимая.
– Так не перебивай, дай договорить! – отвечаю ей гораздо более миролюбивым тоном. Невдалеке виднеется хвост очереди на автобус, что дает возможность закруглить этот разговор: – Есть один острый момент впереди, которого никак объехать не получится, и каким-то образом в большую политику влезать все же придется. – Видя явное недовольство на лице Лиды, тут же добавляю: – Обещаю, что первым делом обговорю все с тобой. Но ведь не здесь же об этом речи вести? – Мы уже почти подошли к очереди желающих уехать из Серебряного Бора, и моя бравая чекистка молча кивает.
Во вторник, двадцать шестого мая, мне на работу позвонил Лазарь Шацкин и с гордостью сообщил:
– У меня сегодня в «Комсомолке» большая статья вышла! Как раз на одну из твоих любимых тем – о подготовке кадров для социалистического строительства.
– Хорошо, обязательно посмотрю! – Вот ведь хитрец: ничего мне заранее не сказал и даже не обсудил предварительно.
– Всю субботу и воскресенье над ней сидел, – продолжал рассказывать Лазарь. – Меня в пятницу в ЦК РКСМ Коля Чаплин поймал и говорит: Сырцов из Агитпропотдела звонил и просил дать статью для комсомольцев о новой установке последней партконференции насчет того, чтобы поднажать на дело воспитания новых кадров, – а у тебя, мол, перо бойкое, да и даром, что ли, мы тебя в Комакадемию учиться посылали. Пришлось срочно писать.
Раз такое дело, зря я его поспешил в хитрецы записать. Пойду в наш читальный зал, взгляну, что он там сочинил.
Получив свежий, еще не подшитый номер «Комсомольской правды», листаю страницы. Сначала глаз цепляется за информацию о пуске в понедельник в Москве первой в СССР государственной фабрики канцелярских принадлежностей «Союз». Затем, на развороте, обнаруживаю большой «подвал» под несколько выспренним заголовком: «Битва за знания – битва за социализм». Так и есть, подписано Шацкиным. И что же тут у нас?
«При царизме привилегии имущих классов позволяли выходцам из этой среды получать самое лучшее образование. Напротив, гнет эксплуатации бросал трудящиеся классы в бездну темноты и невежества. Почему образование в руках господствующих классов являлось средством порабощения трудящихся? Потому что обладающий знаниями техник, инженер, управляющий, подкупленный капиталом, неизбежно стоял выше не обладающего знаниями простого рабочего, а рабочему отсутствие знаний мешало скинуть со своей шеи этих агентов капитала и взять управление производством в свои руки.
Социалистическая революция свергла гнет эксплуататоров, но она не может моментально изменить неравное распределение знаний. Поэтому невозможно ставить перед собой задачи социалистического строительства, если одновременно не задаваться целью вырвать монополию на знания из рук представителей прежних господствующих классов. Недаром Владимир Ильич Ленин в своей речи на III съезде РКСМ уделил такое внимание необходимости учиться, овладевать знаниями настоящим образом. Наша важнейшая цель, цель коммунистической молодежи – овладеть знаниями и превратить их из орудия эксплуатации в орудие социалистического строительства!»
Никак не привыкну к нынешнему стилю пропагандистских материалов. По существу все верно, но оставляет привкус политической трескотни. Что же еще Шацкин написал?
«Из того неоспоримого факта, что образование было инструментом господства в руках эксплуататорских классов, некоторые наши излишне ретивые товарищи делают совершенно нелепые выводы. Если их послушать, то все старые специалисты: инженеры, профессура, школьные работники – есть лишь носители буржуазной и мелкобуржуазной идеологии, а потому бесполезны и даже вредны для дела строительства социализма. Эти товарищи забывают о том, что, независимо от того, какую идеологию исповедуют старые специалисты (да хотя бы даже и монархическую), только от них мы можем получить те знания, без которых нам не войти в социалистическое будущее. Слишком мала пока, к сожалению, прослойка специалистов, проникнутых коммунистическим духом, чтобы мы могли презрительно повернуться спиной к старорежимной интеллигенции. Наша задача – не третировать их, соревнуясь в высокомерном комчванстве, а усвоить с их помощью те знания, которые необходимы для построения прочного материального фундамента социализма на основе самой новейшей техники. А пока мы не добились этого результата, на нас лежит обязанность не только учиться у этих специалистов, но и суметь втянуть их самих в решение задач социалистического строительства».
И здесь он, на мой вкус, перехлестывает через край с идеологическими штампами, однако ориентирует комсомольцев в правильном направлении. А, вот тут и конкретные предложения пошли:
«Нам надо покончить с самомнением многих наших товарищей-комсомольцев, которые смотрят на комсомольский билет вкупе с дипломом вуза как на ступеньку в карьерной лестнице, а потому думают не столько о приобретении знаний, сколько о скорейшем обзаведении дипломом. Именно от таких шкурнических, карьеристских элементов исходит «спецеедство», травля старой профессуры и школьных работников. Нам будет принадлежать грядущее, если мы будем опирать свое движение вперед на прочные знания, а не прикрываемое лозунгами верхоглядство. Поэтому считаю своевременным поставить вопрос о резком ужесточении контроля над уровнем реального усвоения знаний учащейся молодежью. Это предполагает отказ от системы коллективной безответственности при сдаче зачетов и экзаменов и возврат к индивидуальной оценке успеваемости учащихся как в школе, так и в вузе».
Смотри-ка, решился! А ведь стоило заикнуться о чем-то подобном среди деятелей Наркомпроса, как меня чуть не затоптали. Даже Крупская не поддержала, хотя во многих вопросах ее удавалось склонить к разумной точке зрения. Ну-ну, посмотрим, как на выпад Щацкина отреагируют комсомольцы и нынешние вершители судеб в педагогическом сообществе. Думаю, буря поднимется нешуточная.
Вечером, когда Лазарь заглянул к нам в Гнездниковский, мои опасения успели полностью подтвердиться.
– В редакции «Комсомолки» и в ЦК РКСМ телефоны оборвали после выхода моей статьи, – рассказывал Шацкин. – Но это пустяки! Это и ожидалось. Любителей драть глотку насчет выдержанной классовой линии и под этот крик обделывать свои делишки у нас хватает.
– Пустяки? – Что-то меня берут сомнения. – А не заклюют?
– Куда им! Наши ребята в ЦК РКСМ, даже если они со мной и не согласны, в обиду меня не дадут. А если кто попытается привлечь к вопросу об оценках в школе более высокие инстанции, сам поставит себя в смешное положение перед ними. Меня другое беспокоит. Все партконференция из головы не идет…
Лазарь имел гостевой билет на XIV партконференцию и, конечно, лучше меня был осведомлен о том, что там делалось. Но что же его обеспокоило?
– Явно между нашими вождями в Политбюро черная кошка пробежала. Кажется, только-только утихомирили страсти вокруг Троцкого и «письма сорока шести», как новая напасть. Товарищ Зиновьев волком смотрит на товарища Сталина, а товарищ Сталин по-тигриному зыркает на Зиновьева. О, на словах они очень вежливы и обходительны, но даже и в речах нет-нет да и проскочит нечто эдакое… – Комсомольский вожак сделал неопределенный жест кистью руки.
– Что, они решили наконец выяснить, кто из них главнее и кто по праву должен носить мантию самого верного ленинца? – рублю напрямик, без дипломатии.
– Нет… – задумчиво проговорил Шацкин, – нет… Думаю, еще не решили. Но они очень быстро идут к такому решению.
– Значит, будет драка. – Вывод напрашивается сам. – На съезде или еще до съезда?
– Это очевидно! – восклицает мой собеседник. – Чтобы драться на съезде, надо укрепить свои позиции до него. И Зиновьев, кажется, уже начал. В Ленинграде на партийных собраниях по итогам партконференции произносят речи, где ЦК порицают за примиренческое отношение к децистам и «рабочей оппозиции», намекают на «национальную ограниченность», содержащуюся в тезисе о возможности построения социализма в СССР своими силами, говорят о недооценке кулацкой опасности и кивают на то, что бухаринский лозунг «Обогащайтесь!», обращенный ко всем слоям деревни, – это и есть линия нынешнего партийного руководства.
Да-а, каша заваривается горяченькая. Если сопоставить слова Шацкина с тем, что я узнал от Рязанова и вынес из нескольких вскользь брошенных фраз Манцева, то Зиновьев действует одновременно и решительнее, и менее самонадеянно, нежели в известной мне истории. Он начал пропагандистскую кампанию сразу после партконференции и не ограничивается Ленинградом. Именно об этом говорят слухи насчет резко обострившихся конфликтов в Оргбюро и Секретариате ЦК, где Зиновьев через верных ему людей – Евдокимова, Крупскую, Николаеву – пытается проталкивать своих сторонников в руководство местных парторганизаций. Впрочем, Сталин отвечает ему тем же, и перетягивание каната идет с переменным успехом. Похоже, не все члены Секретариата и Оргбюро до конца определились, на кого ставить.
– А какова была позиция делегатов конференции? – интересуюсь у комсомольского вожака. Ведь эту позицию во многом можно спроецировать и на предстоящий XIV съезд.
– Очень многие плывут по течению, – с досадой бросает Лазарь. – Закрыв глаза, идут за большинством или голосуют, как секретарь губернской парторганизации скажет. Хотя там и неплохие, искренние ребята есть. Вообще на местах все же поменьше развелось того бюрократического угодничества, которое процветает в Москве и Ленинграде. – Он ненадолго замолчал, потом продолжил: – Я заходил к нашим товарищам с Украины, они вместе со всеми делегатами разместились в Каретном Ряду, в Третьем Доме Советов, это где раньше Московская духовная семинария была. Вот там никакого следа начальственного чванства не было и в помине. Все вместе спали вповалку, на одних нарах. Помню, некоторые делегаты вовсю упражнялись в шутках над секретарем Киевского губкома Постышевым, который там спал вместе с остальными, а рядом – его жена. Правда, я таких скабрезных шуточек не понимаю. Вроде все давно уже взрослые…
– Но все же как настроение у делегатов? – прерываю его воспоминания.
– Разные настроения, – посерьезнел Шацкин. – Проблем-то у нас хватает. Экономика на подъеме, но ни товарного голода мы до конца не преодолели, ни безработицы. Цены стоят выше довоенных, а производительность – ниже. Среди безработных недавно чуть волнения не вспыхнули.
– Не слышал, – замечаю с некоторым недоумением.
– Да это прямо тут, в Москве, на Замоскворецкой бирже труда, – пояснил мне Лазарь. – Там в основном чернорабочие и строители. Бузу подняли по поводу малой оплаты общественных работ и высоких норм, многие от такой работы отказывались. Хотя их понять можно – вон женщины, которых поставили на выкорчевку пней, всего по двадцать копеек в день вырабатывали. Так там потребовали созвать общее собрание безработных и учредить от него контроль над деятельностью биржи. И понятное дело, под этот шумок кое-кто пытался вести агитацию против Советский власти, да и антисемитской болтовни хватало…
Тут в нашу беседу влезла моя жена.
– В такой обстановке всякие там децисты и «рабочая оппозиция» чувствуют себя как рыба в воде, – подхватила она последние слова Шацкина, – и находят себе немало благодарных слушателей. Даже анархисты зашевелились. – Лида покачала головой. – Среди наших студентов пытались агитировать, на заводах воду мутили, а на Первое мая вообще листовки расклеивали и разбрасывали с призывом объединяться для борьбы с большевиками!
– Пока мы не вырвемся из сегодняшних трудностей, недовольных будет предостаточно и желающих воду мутить тоже найдется немало. Тут не воздевать очи горе нужно, а тащить наше дело вперед, несмотря ни на что.
– Да знаю я! – досадливо машет рукой комсомольский вожак. – Только у многих эти трудности вызывают желание шашку наголо – и на прорыв, не считаясь ни с чем. Нахрапом хотят из нынешних затруднений выскочить.
– И много таких?
– Хватает. И мнится мне, товарищ Зиновьев как раз публику такого сорта и рассчитывает за собой повести. Но если так, не того они себе вождя выбрали, не того. Зиновьев о трудности лоб расшибет и сбежит, а эти недоумки останутся у разбитого корыта, – рубанул Щацкин не стесняясь.
– Нам только очередной партийной бузы не хватает! – восклицаю в сердцах. – Как бы ее плоды слишком горькими не оказались.
– Вот и я том же, – невесело бросил Шацкин, и на сем мы прекратили политические дебаты, перейдя к чаепитию.

Глава 23
Зиновьев, грузинский чай, старатели, сухой закон…

Май принес с собой множество новостей. С тринадцатого по двадцатое число в Большом театре прошел III Всесоюзный съезд Советов, на котором были приняты вполне предсказуемые решения, предопределенные апрельским Пленумом ЦК РКП(б). Ведь на нем задачей партии был провозглашен «подъем и восстановление всей массы крестьянских хозяйств на основе дальнейшего развертывания товарного оборота страны». Теперь же было законодательно закреплено разрешение наемного труда на селе, разрешение аренды земли, объявлено о политике снижения цен на сельхозмашины и о расширении кредита для крестьянских хозяйств. Понятно, что последние два пункта практически касались в основном крепких, зажиточных крестьян.
Кивая именно на эти решения, Зиновьев и его приверженцы пустили шепоток о «недооценке кулацкой опасности».
Другой новостью (впрочем, тоже мною ожидаемой) стала публикация в конце мая в «Известиях» ЦК РКП № 19–20 постановления Оргбюро ЦК еще от тринадцатого апреля «О работе производственных совещаний и производственных конференций». Хотя я совершенно не помнил текста этого постановления по своей прошлой жизни, но оно явно несло на себе отпечаток изменившегося хода истории. В известной мне реальности в этом документе не могло быть и речи об обязательном участии в производственных совещаниях руководителей хозрасчетных бригад, о формировании постоянно работающего актива совещаний в виде рабочих комитетов качества и рационализации производства. Ведь ни хозрасчетных бригад (во всяком случае, до двадцать девятого года), ни рабочих комитетов качества и рационализации производства в той реальности просто не было. Сдается, что и детально расписанный порядок учета и контроля реализации предложений этих совещаний тоже стал новинкой.
Хотя текст постановления попал мне в руки только вместе с номером «Известий» ЦК РКП(б), о решении Оргбюро я знал уже давно, да и члены и кандидаты в члены Оргбюро, проталкивающие именно эти заинтересовавшие меня пункты, были мне известны. Тут, прежде всего, поработал Феликс Эдмундович, и, кроме него, приложили руку секретарь ВЦСПС Догадов и нынешний руководитель комсомола Николай Чаплин.
Казалось бы, все идет своим чередом. Но с каждым днем меня одолевали все более и более тревожные предчувствия. Было очень похоже, что противостояние большинства партийного руководства и растущей «новой оппозиции» может принять совсем иной характер и иные масштабы, чем было известно мне по прошлой жизни. Поскольку тут пока не произошло окончательной консолидации партийного большинства вокруг Сталина и оказалась размыта начавшаяся было складываться система жесткой централизации назначения партийных руководителей, это многое меняло.
Местная партийная номенклатура получила возможность, лавируя между партийными лидерами в Москве и Ленинграде, оказывать серьезное влияние на назначение секретарей губернских парторганизаций. И теперь разногласия в партийной верхушке казались многим местным товарищам хорошим поводом, чтобы выторговать для себя еще немалую толику независимости от Центра. Часть из них была готова сделать ставку на Зиновьева именно потому, что при нем, как амбициозном, но слабом лидере, можно было надеяться на реальное расширение самостоятельности местных комитетов партии.
Перспектива подобного развития событий заставляла меня насторожиться. Формирование оппозиции без внятной практической программы, способной объединить в своих рядах людей с самыми разными взглядами, сплоченных лишь общим недовольством нынешним балансом сил в партийном руководстве, совсем не радовало. А ведь и я сам приложил руку к возникновению этой ситуации, спровоцировав склоку в Политбюро, ликвидацию поста генсека ЦК (по принципу «так не доставайся же ты никому!») и образование неустойчивого баланса сил в Оргбюро и Секретариате.
Победа зиновьевской фракции меня не устраивала категорически. Но вероятность ее, в отличие от моей истории, была совсем не нулевая. Чисто аппаратным путем изолировать внушительную толпу недовольных, собирающуюся вокруг Зиновьева и Каменева, здесь было невозможно. Значит? Значит, надо сработать в пользу Сталина – раз он не может победить чисто аппаратным путем, ему придется переигрывать соперников политически, предлагая более внятную и отвечающую интересам партийного большинства не только стратегию, но и конкретную программу развития страны. Вот тут и надо подсуетиться, чтобы эта программа позволила избежать ряда промахов, допущенных в известной мне истории.
Однако… Ведь победа Сталина приведет к тому, что он начнет додавливать оппозицию, а тогда под горячую руку наши партийные боссы и всех недовольных, выступающих с критикой, будут записывать в оппозиционеры и изгонять из партии. Проходили уже, знаем. Можно ли избежать такого развития событий? А не подбросить ли большинству лозунг развития критики и самокритики на четыре года раньше, чем это было в известной мне истории? Теперь, когда еще не произошла жесткая централизация партийной иерархии, этот лозунг позволит, пожалуй, избежать хотя бы крайностей в зажиме любой и всяческой критики.
В общем, несмотря на мои личные антипатии к Сталину, помогать придется именно ему, а заодно попробовать подвигнуть его немного на иной путь борьбы за власть, нежели тот, что был избран им в моей истории.
Можно, наверное, и еще что-нибудь придумать. Мне очень хотелось оторвать от оппозиции людей, которые способны принести пользу, оставаясь в руководящей верхушке. При всех его заскоках Сокольников в качестве цербера, стерегущего сбалансированный бюджет, пригодится как противоядие против загибщиков, жаждущих запустить печатный станок Гознака на полную мощность. Да и Крупскую убрать из этой компании не помешает. Если она сохранит пост секретаря ЦК, то с ее помощью пробить необходимые перемены в вузах, в школе и в системе низшего и среднего профессионального образования будет проще. Заодно это ослабит ударную силу оппозиции.
Но как эти поистине наполеоновские замыслы воплотить в жизнь? Тут уж выбирать особо не из чего. Выйти на верхний эшелон партийного руководства я могу только через двух людей – Дзержинского и Троцкого. Троцкий, пожалуй, отпадает – в Политбюро к нему относятся настороженно, да и сам Троцкий мою попытку повлиять на схватку верхов будет воспринимать с подозрением. А вот Дзержинский, если подать ему свои замыслы как чисто хозяйственную программу, позволяющую утереть нос оппозиции, вполне может и проникнуться, и поддержать.
Опять надо садиться и писать – лаконично, ясно, по существу…
Однако что-то мешало мне устроиться поудобнее за письменным столом, взять в руки привычную самописку и, положив перед собой чистые листы бумаги, начать. Уж не обещание ли, данное жене, не ввязываться в большую политику – во всяком случае, не поставив ее в известность? Само по себе доверие между нами настолько ценно, что малейшая угроза его разрушить пугает меня всерьез. Да, собственно, что я теряю, посоветовавшись с Лидой? Работа в ЧК и в секретной части ГУВП дает достаточно оснований полагаться на ее умение хранить тайну. Разговор же с ней может быть полезен – глядишь, и сам лучше понимать стану, что хотел сказать.
Вернувшись вместе с женой домой, в Гнездниковский (у себя в Малом Левшинском бываю все реже и реже…), мы первым делом устраиваем ужин. И только закончив мытье посуды, решаюсь приступить к непростому разговору:
– Лида, я тебе обещал, что не буду соваться в политику? Во всяком случае, не посоветовавшись предварительно с тобой. Кажется, сейчас именно такая необходимость и настала.
– Ты что, предвидишь впереди какие-то серьезные неприятности? – В любимых глазах появилась тревога. Все-таки умница она у меня. Не стала упрекать или отговаривать (хотя ведь ей явно не хочется, чтобы я встревал в политические схватки наверху), а сразу уловила, что меня мучает.
– Можно и так сказать, – соглашаюсь с ее постановкой вопроса. – Понимаешь, сейчас дебатируется вопрос о путях индустриализации, без которой не создать материальной базы социализма.
Моя комсомолка, точнее, уже кандидат в члены РКП(б) кивает в ответ – разумеется, сейчас это азы политграмоты.
– На съезде будут даны определенные установки в этом вопросе, – продолжаю свои пояснения, – да и у нас, в ВСНХ, готовятся тезисы к перспективному плану социалистической реконструкции народного хозяйства. Но, похоже, как и в моей истории, тут упускают один важный момент, невнимание к которому может крепко осложнить наши усилия.
– Какой момент? – предсказуемо интересуется Лида.
– Индустриализация может опираться только на процветающее сельское хозяйство. В моей истории об этом вспомнили, но спохватились слишком поздно, и обошлось нам это очень дорого.
– Ты что, – негодует моя собеседница, – наслушался тех, кто призывает помириться с кулаком, а то без этого, дескать, конец рабоче-крестьянскому союзу и полная гибель всего нашего дела?
– Вот уж с этими, – мотаю головой, – мне точно не по пути! Тут дело в другом. – И принимаюсь за разъяснения. Похоже, надо будет обсказать все в деталях, чтобы она меня правильно поняла. – Начну издалека. Нам нужно обеспечить резкий, прямо-таки взрывной рост промышленности, создать с нуля целые отрасли, которых у нас нет. Для этого придется в короткие сроки построить тысячи новых заводов и фабрик. Почему в короткие, понятно?
– Понятно! – бросает Лида. – Империалисты ждать не будут, когда мы встанем на ноги.
– Хорошо. А что нужно для строительства этих тысяч заводов? Во-первых, обученные кадры рабочих и специалистов, способных справиться с новой техникой. Во-вторых, нужно будет закупить за рубежом массу машин и оборудования, потому что пока мы очень многое сами сделать не в состоянии. И в-третьих, на все это надо найти деньги.
– Да это все ясно! – восклицает моя жена. – А крестьяне-то тут при чем?
– Сейчас дойдем и до крестьян, – говорю успокаивающим тоном. – Начнем с первого пункта, с кадров. Их надо обучить, причем желательно заранее. К этому мы уже приступили, и дело лишь за тем, чтобы не останавливаться на полпути и дожать решение вопроса до конца. Дальше же – сплошные проблемы. – И начинаю перечислять: – Проблема первая: где взять рабочих и специалистов для тысяч новых заводов? Демографические коэффициенты…
– Слушай! – прерывает меня жена. – Ты ведь, наверное, все это не мне одной должен будешь объяснить?
– Разумеется.
– Тогда говори проще! Не щеголяй научными терминами – среди наших партийных кадров далеко не все имеют достаточное образование. Как ты их убедишь в своей правоте? – И она с иронией процитировала чеховскую «Свадьбу»: – «Они хочут свою образованность показать и всегда говорят о непонятном».
– Уговорила! Так… – коротко задумываюсь и начинаю заново: – За счет обычного естественного прироста населения мы достаточного числа новых рабочих на тысячи заводов не получим. Остается один главный источник – село. Значит, работников из крестьянских хозяйств забираем, и селу придется обеспечивать город всем необходимым при меньшем числе работников, чем прежде. Справится с этим нынешнее мелкое крестьянское хозяйство? Нет, не справится! Выхода два: либо плодить крупное капиталистическое фермерство, на что мы по понятным причинам не пойдем, либо создавать крупные, обобществленные, высокомеханизированные хозяйства.
– А! – воскликнула Лида. – Так ты считаешь, что, прежде чем развертывать индустриализацию, нужно начать социалистическую переделку села?
– Именно так! – соглашаюсь с ней. – Но на самом деле нагрузка на село будет аховая. Я ведь не договорил еще… – И перехожу к следующему пункту: – Есть и вторая проблема: сейчас село кормит определенное число городских жителей. Если мы строим новые заводы, численность городского населения растет, причем растет за счет села. Что же получается – село должно меньшим числом работников кормить выросшее городское население. И не только кормить. Поставки сырья для легкой промышленности тоже надо будет увеличить. Тут не просто потребуется поднять производительность, а совершить впечатляющий рывок вперед.
Говоря все это, внимательно слежу за реакцией жены. Но она молчит, с напряженным вниманием ожидая, какие еще проблемы вдруг объявятся. Что же, не буду обманывать ее ожидания:
– И третья проблема: на что мы купим машины и оборудование? Той валюты, которую мы получаем от экспорта, и того золота, что мы добываем, явно не хватит на то, чтобы закупить машины и оборудование для массы новых заводов. Что же можно сделать? – И начинаю перечислять: – Первое: увеличить экспорт. А каковы главные статьи нашего экспорта? По порядку значимости: во-первых, разнообразное сельскохозяйственное сырье (зерно идет особой статьей); во-вторых, лес; в-третьих, зерно; в-четвертых, нефть, керосин и бензин. Как видишь, первый и третий пункты опять требуют увеличить производство на селе. Да заготовки леса сейчас во многом опираются на крестьянских лошадок.
Лида только качает головой, по-прежнему не говоря ни слова. Но у меня еще не все:
– Второе, что можно сделать для увеличения закупок машин и оборудования: сократить импорт всего остального. Сейчас мы вынуждены ввозить довольно много сырья для нашей промышленности и некоторое количество потребительских товаров. Значит, надо заменить импортное сырье и импортные потребительские товары отечественными – а это опять добавочная нагрузка на наше сельское хозяйство!
– Черт! – раздается неожиданный резкий вскрик. – Как все это поднять? Мы же не справимся!
– Не поминай черта всуе, дочь моя, – останавливаю ее нарочито назидательным тоном. – А если серьезно, то в моей истории справились. Правда, пришлось пойти на колоссальные жертвы… Вот их и хотелось бы хотя бы отчасти избежать.
– Но как? – Моя жена заметно подавлена.
Надо отвечать конкретно, по существу:
– За ближайшие три-четыре года нужно резко увеличить подготовку кадров для села: механизаторов, агрономов, зоотехников и ветеринаров, организаторов крупного производства. Нужно, кровь из носу, нарастить производство сельскохозяйственной техники. Нужно создать крупные, мощные совхозы и убедить значительную часть крестьян перейти к коллективным формам хозяйствования: создать товарищества по совместной обработке земли, сельхозартели и так далее, потому что без этого механизировать производство не получится. На этой основе нужно поднять объемы производства зерна, мяса, молока, хлопка, льна, шелка, шерсти, кожи, сахарной свеклы, табака… Чтобы заместить импорт, организовать выращивание чая в Грузии и в Краснодарском крае. На Кавказе и в Средней Азии нарастить производство фруктов, в том числе цитрусовых. – Тут я почти задохнулся от торопливого перечисления и взял паузу.
– За три-четыре года? – Недоверие так и сквозит в ее голосе.
– За три-четыре, конечно, все это не поднять. Но нужно успеть сделать как можно больше. Как раз к этому времени на Западе разразится очередной кризис, и они готовы будут продавать нам что угодно и задешево. Проблема в том, что цены на наши экспортные товары тоже упадут, и гораздо сильнее, чем на машины и оборудование. Поэтому надо создать валютные резервы и нарастить производство золота. Любым путем – отдать мелкие бедные месторождения и россыпи на откуп старательским артелям и индивидуальным старателям…
– Эти же все разворуют! – негодующе возразила Лида.
– Все – не разворуют! – не соглашаюсь с ней. – Но воровать, конечно, будут. И чтобы разворовали поменьше, надо поднять государственные закупочные цены на золото, заметно улучшить снабжение старателей и, разумеется, ужесточить контроль. В конце концов, пусть что-то и украдут…
– Как это – пусть?! – взвивается моя собеседница. Да, служба в ЧК прививает определенный угол зрения…
– А вот так – пусть! – настаиваю я. – Лишь бы росла сдача золота государству. Это гораздо важнее возможной утечки части золота на сторону! – А в голове вдруг щелкнуло: алмазы в Якутии, притоки Вилюя… Но кого и как в этом убедить? Ладно, пока в сторону. Но зарубочку на память оставим. – Что-то мы немного отклонились, – ухожу от темы, вызывающей такое раздражение моей любимой. – Почему я считаю важным пробиться с этими предложениями наверх до съезда? Потому что появляются признаки формирования новой оппозиционной фракции в партии. И в моей истории так было, и сейчас наблюдения Лазаря Шацкина на прошедшей партконференции говорят о том же самом. А главным коньком этой оппозиции, похоже, будет тезис о «недооценке кулацкой опасности». Так, вместо того чтобы бодаться с оппозицией по вопросу, кто чего недооценивает, надо ответить крикам о кулацкой опасности конкретным планом кооперирования крестьянства, который выбьет почву из-под ног кулака.
– А-а, вспомнил-таки о кулаке! – назидательно произнесла Лида. – А говорил – не в нем дело!
– И сейчас скажу: дело прежде всего в том, чтобы обеспечить индустриализацию. Кулак пока не настолько силен, чтобы его пугаться. Если же программа создания крупных обобществленных хозяйств на основе кооперации будет успешно выполняться, мироедам уже не останется места. Даже еще не объединив всех крестьян в колхозы, наша кооперация, крепко встав на ноги, заменит кулацкие кабальные ссуды и отработки за долги беспроцентным кредитом маломощным единоличникам. И тогда этих шкурников удастся одолеть безо всякого раскулачивания: им попросту некого будет эксплуатировать. Так что – либо пусть живет, как простой единоличник, либо пусть идет работать в коллектив.
Мы оба на какое-то время замолчали, каждый по-своему переваривая все, что тут было говорено.
– Ты еще поминал о том, что на индустриализацию деньги надо будет найти, – вдруг прервала молчание жена.
– Да, с деньгами будут сложности, – нервно покусываю губы. – Бюджет, чую, затрещит по всем швам. Некоторые ретивые товарищи уже сейчас поговаривают, что надо налечь на продажу водки.
– Что-о-о?! – Лида чуть ли не зашипела змеей.
– Логика у них простая: народ все равно пьет. Водки нет – самогонку гонит. А если дать ему вместо самогонки водку, то в смысле питья ничего не переменится, зато в бюджет денежки капать будут.
– Ни за что нельзя водку разрешать! – категорически отрезает моя комсомолка (тьфу, опять забыл – кандидат в члены РКП!). – Народ от пива и вина спивается, а если еще водку добавить!.. – Она махнула рукой.
– Тут сплеча не руби, – возражаю ей, – в доводах сторонников водочной торговли свой резон есть. Простым запретом дело не решается. Самогонка и сейчас едва ли не повсюду из-под полы идет. Другое дело, что просто бросить водку в массу – тоже не дело. Ущерб от пьянства колоссальный, и неизвестно, что выгодней – отказаться от водочных доходов или иметь «пьяный бюджет», опустошающий карманы рабочих семей. За пьянством идут прогулы, хулиганство, болезни, рост преступности – а все это тоже в копеечку встанет.
– Тебя не поймешь: и так нехорошо, и этак не здорово, – морщит нос Лида.
– Так на самом деле все непросто, – соглашаюсь с ней. – Как вытеснить самогон водкой, но при этом не допустить пьяного разгула? «Сухой закон» – это ведь явный самообман. Пробовали ведь в империалистическую, а толку? Но вот что непременно нужно сделать, помимо, разумеется, ведения постоянной антиалкогольной кампании всеми силами агитации и пропаганды: прежде всего ограничить продажу водки. Не продавать ее в рабочее время, в выходные и праздничные дни, в дни выдачи получки. Потом, ограничить права тех, кто систематически пьянствует, – например, не выдавать им на руки зарплату, а выдавать семье. При отделениях милиции ввести пункты для отрезвления уличных выпивох. На хозрасчете! Кто хулиганит по пьянке – тех стоит и под административный арест на недельку-другую подвести. Самых злостных – временно изолировать на предприятиях с особым режимом, исключающим употребление спиртного. Резко ужесточить наказание за вовлечение несовершеннолетних в пьянство. Вот как-то так.
– Это все полумеры! – Лицо раскраснелось, глаза сверкают… – Водку надо рубить под корень!
Ну прямо юная валькирия. И как такую не поцеловать?..
Сами понимаете, на этом наша дискуссия неизбежно закончилась, и мы ненадолго вернулись к политике лишь под ночь, когда вернулся задерживающийся допоздна на работе Михаил Евграфович. Всегда очень сдержанный в оценке действий руководства, нынче он заговорил в совсем не свойственной ему манере:
– Зиновьев совсем закусил удила! Он подталкивает китайских товарищей к борьбе против руководства Гоминьдана. Идея открытого выступления КПК против Гоминьдана не нашла поддержки даже у него, – но, думаю, лишь потому, что наш Гриша просто трусоват и боится взять на себя ответственность. Однако он систематически инструктирует Бородина таким образом, что я не удивлюсь, если в один прекрасный момент гоминьдановцы решат избавиться от коммунистов. Пока все сглаживалось хорошими личными отношениями Бородина с покойным Сунь Ятсеном и с Чан Кайши, но нельзя же надеяться на это до бесконечности! Чан уже стал проявлять беспокойство, а ведь за ним военная сила… – Михаил Евграфович был явно расстроен, даже не притрагиваясь к разогретому Лидой ужину.
– Что же, в ЦК не понимают опасности такого курса? – интересуюсь у своего тестя.
– В том-то и дело, что не понимают! – всплеснул руками Лагутин. – Они специфики положения в Китае не знают толком и мыслят по шаблону да ориентируются на реляции Бородина.
– Неужели трудно поставить перед собой вопрос: что нам выгоднее? Лояльный к СССР Гоминьдан или раздувание гражданской войны в антиимпериалистическом лагере, да еще и с весьма призрачными шансами для коммунистов?
– Виктор Валентинович! Вот вы, хотя и не специалист по Китаю, но мыслите весьма здраво. У нас же, в Коминтерне, таких разумных голов не хватает. А кто и мыслит здраво, так предпочитает молчать, чтобы не ссориться с начальством! Как я, например… – добавил он уже тише.
– Ладно, Михаил Евграфович, война войной, а обед по расписанию. Ешьте ужин: зря, что ли, ваша дочка старалась? – пытаюсь отвлечь его от грустных мыслей.
– Война войной, а обед по расписанию? Интересная фраза, – качнул головой отец Лиды. – Ну уговорили, поесть действительно надо, а то живот подведет. – С этими словами он перешел к ужину, не без аппетита поглощая снедь, выставленную Лидой. Я же, сдерживая улыбку, произнес про себя: «И на сем Шахерезада прекратила дозволенные речи».

Глава 24
«Я вам пишу…»

После разговора с женой записка как-то удивительно легко вышла из-под моего пера и в среду, третьего июня, уже легла на стол Дзержинскому. Само собой, я вовсе не собирался сам донимать своими идеями члена Политбюро ЦК РКП(б) и председателя Совнаркома. Лучше будет, если к товарищу Сталину не полезет с поучениями некий полуменьшевик, подвизающийся на вторых ролях, а придет посоветоваться свой человек, глава ВСНХ, кандидат в члены Политбюро, про которого известно, что он никаких оппозиций не жалует. А мне выскакивать вперед с криком – «а вот я что знаю!» – совершенно ни к чему. И записочку свою я Феликсу Эдмундовичу подаю не как очередной хозяйственный прожект, а под политическим соусом – как заготовку нашего сокрушительного ответа нарождающейся оппозиции. С такой приправой эти идеи могут проглотить даже те, кому что-то в моей программе и не очень будет по нраву.
В процессе написания этой записки вспомнилось, как мне в прошлом году, в бытность мою в НКВТ, пришлось неожиданно влезть в тракторные проблемы. Разбираясь с закупленным в Германии еще в двадцать третьем году оборудованием для тракторостроения, которое все никак не могли передать по назначению, обнаруживаю, что «Фордзон-Путиловец» – не единственный, хотя и самый массовый трактор, находящийся сейчас у нас в производстве. На Балаковском заводе, который его бывший владелец, Яков Васильевич Мамин (талантливый механик и изобретатель), добровольно передал в собственность государства и был поставлен рабочим комитетом техническим руководителем завода, изготовлена опытная партия тракторов Мамина «Карлик». А вот для массового производства нужно как раз специально закупленное, но до сих пор лежащее мертвым грузом оборудование.
В процессе разбирательства обнаружились чудовищные ведомственные дрязги между Саратовским совнархозом (которому был подчинен завод в Балаково и который почему-то имел зуб на бывшего владельца), Наркомземом, Главсельмашем ВСНХ и тракторной комиссией ВСНХ. Причем дрязги эти не имели даже серьезных корыстных мотивов – просто каждая шишка из названных ведомств хотела оставить последнее слово за собой. Заодно выяснилось, что на основе двигателя того же Мамина «Гном» (как и у трактора «Карлик», это был очень простой по устройству бескомпрессорный двигатель на нефтяном топливе, в просторечии – «нефтянка») уже с двадцать второго года производится трактор «Запорожец» на небольшом заводике «Красный прогресс» в селе Кичкасы Запорожской губернии.
Ужас! Сельскому хозяйству до зарезу нужны трактора, но уже начатый выпуск простых, даже примитивных, экономичных, легкодоступных в освоении машин губится ведомственными амбициями людей, не устающих кричать о тракторизации села! С трудом, во многом благодаря энергии Мамина, удалось согласовать выпуск трактора «Карлик» на заводе «Возрождение» в Марксштадте и добиться передачи туда закупленного импортного оборудования. Да, надо будет не забыть об этих тракторах. Сколь бы они ни были примитивны технически, нам сейчас все в дело сгодится, тем более что эти машины очень неприхотливы и дешевы…
После передачи по назначению законченной записки ее адресат – Дзержинский – вызвал меня к себе уже на следующий день, и начался дотошный разбор моих предложений. И обращал он внимание совсем не на то, за что цеплялась Лида. Было заметно, что основная аргументация моей записки для него понятна, если не вовсе очевидна. Его заинтересовали два главных пункта – реальность выполнения плана кооперирования крестьянства и уточнение последствий предсказанного мною мирового экономического кризиса (да и вопрос достоверности самого прогноза его тоже малость смущал).
– Виктор Валентинович, с основными положениями вашей записки трудно не согласиться, – начал Феликс Эдмундович, но тут же подпустил ложку дегтя: – Однако мне видится, вы слишком уж оптимист по части надежд на возможный рост сельскохозяйственного производства. За три, за четыре года, да хоть за пять или шесть перестроить все село на началах крупного механизированного производства? Это же утопия!
– Конечно, утопия! Но я ведь и не ставлю такой задачи, – спешу защитить свои позиции. – За несколько лет можно решить только ряд первоочередных задач, и то если к делу подойти с умом.
– Что же вы умолчали насчет первоочередных задач? Как вас читаешь, так представляется, что все разом надо сделать, – упрекнул меня председатель ВСНХ.
– Да, недоглядел, – приходится признать мне. – Как-то уже писал об этом в журнале «Социалистическое хозяйство» и решил не повторяться. Скажу вкратце, чтобы не пахло от меня хлестаковщиной: на первых порах нужна концентрация ресурсов на ограниченных участках. Но вот уж там-то мы должны показать зримый прорыв! Конкретнее: не гнаться за числом советских хозяйств и производственных коллективов крестьян, а гнаться за подъемом производительности. Поэтому коллективы и совхозы создавать поначалу только там, где можно рассчитывать на значительный прирост производства при сравнительно небольших затратах на механизацию. Имеется в виду механизация зернового хозяйства на больших площадях на Украине и на Юге России, механизация возделывания технических культур – льна, хлопка, сахарной свеклы и так далее.
– Вы же знаете наш поистине жалкий уровень оснащения тракторами и сельхозмашинами даже совхозов, не говоря уже о крестьянских кооперативах. А если быстро увеличивать их число, то оснащенность скорее упадет, чем поднимется! – Дзержинский не на шутку обеспокоен этим обстоятельством.
– Все верно. Но мы не будем размазывать манную кашу ровным слоем по столу. Мы и здесь пойдем по пути концентрации. Надо будет организовать машинно-тракторные станции, которые по договорам будут обслуживать близлежащие кусты совхозов и колхозов. Всю сложную сельхозтехнику давать будем только туда! – Стараюсь говорить как можно увереннее. – Там же, при этих станциях, создадим агрономические и зооветеринарные пункты. Проведем исследования по выработке наиболее рациональной агротехники для крупного производства в различных почвенно-климатических районах.
– Пусть так, – продолжает сомневаться председатель ВСНХ, – пусть такой подход даст успех. Но тогда мы добьемся его только на сравнительно узких участках. А нам нужен поистине переворот во всем сельском хозяйстве!
– Именно! Но успех на узком участке, как вы выразились, и послужит рычагом для такого переворота, – торопливо развиваю свою мысль. – Этот успех станет лучшим доводом для крестьян в пользу коллективного земледелия. А оно, даже на первых порах и без механизации, обеспечит для нас лучшие условия для хлебозаготовок. Разумеется, на ближайшие годы сельскохозяйственное машиностроение должно стать для нас одной из главных забот. Но об этом мы ведь уже договорились на Президиуме ВСНХ?
– Справимся ли? – Ну вот, заговорил совсем как моя жена! – Впрочем, похоже, вы правы, по крайней мере в том, что другого выхода нет…
– Феликс Эдмундович, – перехожу к доверительному тону, – вы думаете, меня не терзают сомнения? Но как еще обеспечить подъем промышленности и растущий слой городских рабочих поставками сырья и продовольствия?
– Ладно, – Дзержинский внезапно переходит от тревоги к улыбке, – прорвемся. В Гражданскую куда хуже приходилось, и ничего, выдюжили. – Тут он вновь становится серьезным и переводит нашу беседу на другую тему: – Насколько вы уверены в своем прогнозе относительно грядущего мирового экономического кризиса? Вы ведь делаете на него определенные расчеты, а коли они не оправдаются?
– Я не пророк, – пожимаю плечами. – Но циклическое развитие капиталистического хозяйства – вещь неумолимая. Сейчас у них начинается подъем. Значит, еще три-четыре года они будут наслаждаться процветанием. Но потом неизбежно последует крах. Когда конкретно – сейчас сказать попросту невозможно. Надо отслеживать некоторые экономические индикаторы… – Чуть задумываюсь и поясняю: – Будем следить за статистикой запасов в торговле. Когда появятся признаки заминок в сбыте – это будет тревожный сигнал. Будем наблюдать за курсами акций на бирже. В период подъема они будут практически непрерывно расти, радуя глаз и грея душу (если она у них есть) финансовым спекулянтам. А вот когда курсы акций начнут заметно колебаться – значит, не за горами биржевой крах. Кстати, на этом можно будет неплохо сыграть в свою пользу, но это тема специального разговора.
– Я смотрю, у вас на все есть ответ, – с хитрым прищуром смотрит на меня председатель ВСНХ, но в его словах нет и тени недовольства.
– Поймите, Феликс Эдмундович, – продолжаю убеждать его, – при всей рискованности выдвинутого проекта, это все же программа вполне конкретных мер, которые в той или иной мере достижимы даже при неблагоприятных условиях. В конце концов, если мы противопоставим эту программу шепоткам Зиновьева о недооценке кулацкой опасности, ему будет нечем крыть.
При этих последних словах Дзержинский впивается в меня взглядом. И это уже взгляд не председателя ВСНХ, а кандидата в члены Политбюро и, возможно, также и председателя ОГПУ…
– Решено. Я буду обсуждать это со Сталиным и Рыковым, – вдруг сообщает мне собеседник. – Вопросы серьезные, и мы не можем двигаться дальше, не имея определенной стратегии. Наше нынешнее положение больше похоже на болото, и в любом случае из него надо вырываться.
Несколько дней ушло на то, чтобы по результатам состоявшегося разговора отшлифовать документ, превратив его в набор лаконично сформулированных тезисов. А затем Феликс пошел к Сталину…
Я не знал всех деталей произошедшего между ними обмена мнениями, но по той краткой информации, которую получил от Дзержинского, мое воображение могло дорисовать картину.

Несложно догадаться, что при знакомстве с тезисами Сталин иначе расставил акценты, чем это сделал председатель ВСНХ. Но я не догадался, что Дзержинский, не раз подчеркивавший мысль об ответственности за каждый документ не только подписывающего его начальника, но и непосредственного составителя, под своей подписью на тезисах, переданных Сталину, впечатал: «Исполнитель – зам. пред. коллегии ГЭУ ВСНХ СССР В. В. Осецкий».
Впрочем, их разговор вертелся, разумеется, вовсе не вокруг моей персоны.
– Скажи, Феликс Эдмундович… – Сталин смерил собеседника довольно тяжелым взглядом исподлобья. – Почему ты ставишь под сомнение виды на урожай нынешнего года? И Наркомзем, и Госплан рассчитывают на хорошие сборы.
– Да не спорю я ни с Наркомземом, ни с Госпланом, – примирительно ответил Дзержинский. – Виды на урожай и в самом деле неплохи. Но ведь погоду не угадаешь. А ну как засуха или в самую уборочную дожди зарядят? И все наши расчеты полетят. Потому и предлагаю – не делать в контрольных цифрах на двадцать пятый – двадцать шестой хозяйственный год расчета на самый лучший урожай, а оставить резерв. Вот, кстати, слова Ильича припомнил: «Мы рассчитывали на самое лучшее и оттого впадали в бюрократические утопии».
– Хм, – усмехнулся Сталин, – Старик, конечно, был прав, и в бюрократические утопии впадать нам не надо. Да, если с погодой не повезет, можно в самом деле поставить наши планы под удар. Надо будет на Совнаркоме кое-кому умерить аппетиты.
– Тут еще какое дело, Иосиф Виссарионович… – Дзержинский никогда не фамильярничал со Сталиным и не называл его подпольной кличкой. – Опасаюсь, что и с хлебозаготовками может быть не все гладко.
– Это еще почему? – недоверчиво отреагировал председатель СНК СССР.
– Даже если урожай будет хорош, зажиточные крестьяне не станут торопиться сдавать хлеб, стараясь придержать его в надежде на повышение цен. Ведь весьма значительная часть товарного хлеба – у них. Да ведь и дать-то нам на вырученные за хлеб деньги особо нечего – товарный голод до конца не изжит. А заготовители наши нахватают кредитов из госкассы и начнут перебивать хлеб друг у друга, щедрой рукой рассыпая червонцы да без оглядки задирая цены…
– Хорошо, понял, – прервал его Сталин. – Что ты предлагаешь?
Председатель ВСНХ принялся спокойно перечислять:
– Первое – строго лимитировать кредиты на закупку хлеба. Второе – создать в центре комиссию и тройки на местах по образцу тех, что ты создавал для распределения семенных ссуд в прошлом году. Только в эти включить представителей Наркомфина, Наркомвнуторга и Центросоюза для согласования заготовительных цен и выделения заготовителям определенных районов. Третье – заранее забронировать товарные фонды для самых активных сдатчиков и объявить, что продажа ходовых товаров крестьянского спроса из этих фондов будет производиться только осенью. Хочешь получить товар – сдавай зерно как можно раньше.
– Что же, все это можно провести через Совнарком и без утверждения в СТО, у Каменева, – заметил Сталин, а Феликс Эдмундович понимающе кивнул. – Тут даже Сокольников артачиться не будет, если мы денежки не выпрашиваем, а, напротив, придерживаем. Вот товарные фонды наскрести будет тяжело!
– Да хоть что-то наскребем – и то хлеб! – невольно скаламбурил Дзержинский, вызвав с некоторым запозданием улыбку у председателя Совнаркома. Но он тут же посерьезнел, опять вперившись в собеседника тяжелым взглядом:
– Не пойму я тебя – ты что, как кисейная барышня, нос от продажи водки воротишь? Нам не до сантиментов – нужно бюджет наполнять. Сам же капитальные вложения требуешь увеличить! А где мы тебе денег напасемся?
– Ты пойми, – Феликс Эдмундович начал волноваться, – тут не в сантиментах дело. Не уверен я, что пьяный бюджет нам к выгоде будет. Даже если чисто по деньгам считать, то за продажей водки пойдут прогулы, падение производительности, рост заболеваемости, хулиганство, преступления по пьянке. А ведь это все расходы, это все вычеты из того же бюджета! Я ведь водку не отвергаю, – поспешил он опередить возражения своего собеседника, – иначе ведь все равно самогон хлестать будут, значит, деньги мимо нашей кассы. Но и заливать народ водкой – пей не хочу! – такая политика нам может боком выйти. Потому в тезисах есть список мер по ограничению торговли спиртным, чтобы избежать самых неприятных последствий. И конечно, долго и упорно придется бороться за культуру быта, чтобы постепенно изгонять водку из обихода. Быстро-то не выйдет, хотя и хотелось бы…
– Что же ты думаешь, мы народ споить хотим? – недовольно буркнул Сталин. – Ладно, с разгульным пьянством и в самом деле надо что-то делать. Подумаем, прикинем… И с самогонщиками ужесточим борьбу – они ведь не только продукты на сивуху переводят, они еще и бюджет нам подрывать будут. Так, с этим разберемся. – И лидер партийного большинства резко перевел беседу на более важную тему: – Теперь по основному содержанию твоих тезисов. С чего ты так напираешь на производственные кооперативы крестьян – ТОЗы там всякие, артели, коммуны? Вон Николай Иванович убеждает нас, что главное – обеспечить кооперацию в обращении, а через это втянуть крестьянский оборот под контроль государственного хозяйства.
– Бухарин дело говорит: если наладить охват кооперацией сбыта и снабжения крестьянских хозяйств, то это даст нам хорошие рычаги контроля над крестьянским рынком. – И тут на лице Дзержинского появился столь знакомый прищур. – Он другого не видит. Без значительного подъема производства на селе нам индустриализацию не потянуть – ни новых рабочих накормить не сможем, ни заводов сырьем снабдить, ни ввоза машин из-за границы оплатить. А мелкий крестьянин такого роста производительности не потянет – вот и весь сказ. Тут еще и политический момент есть…
– Какой же? – немедленно среагировал Сталин.
– Очень похоже, Зиновьев нас недооценкой кулацкой опасности колоть собирается. Что же нам, военный коммунизм вспоминать и бросать лозунг раскулачивания? Тут я с Бухариным сойдусь – ничего хорошего от этого мы не получим. А коли крестьянин в коллектив пойдет, кулаку деваться некуда. Кого он тогда обдирать будет, ежели односельчане свое хозяйство обобществили и теперь на нас, а не на него работают? Зажиточный крестьянин и в коллективе неплохо заработать сможет, коли работать с прилежанием да кулацкие замашки свои бросить. Ну а кто бросить не захочет, с теми мы тоже знаем, как говорить!
– Так, – Сталин как-то весь подобрался, – эти тезисы мы ни на Совнаркоме, ни на Политбюро обсуждать не будем. Кое-что я в рабочем порядке доведу – насчет хлебозаготовок и прочего. А остальное… Готовь там у себя конкретную, развернутую программу социалистического преобразования села. И этой программой мы Гришкины вопли о кулацкой опасности заткнем!
– Так уже готовим, – довольно улыбнулся Дзержинский. – Мне тут ряд специалистов посоветовали запрячь (я и посоветовал – Чаянова, Макарова, Кондратьева, Челинцева…). От них, конечно, эсеровско-народническим душком за версту разит…
– И зачем же ты таких к нашему делу привлекаешь? – недовольно буркнул Сталин.
– А я к ним человека послал, который с ними говорить умеет (меня же и послал, ясное дело), – продолжал улыбаться председатель ОГПУ. – Ему там стали дифирамбы крестьянину петь, так он их быстренько построил. Сказал просто: либо вы, знатоки крестьянства, найдете пути, как крестьянина подтолкнуть к добровольному объединению в колхозы. Посчитаете, что для этого нужно, и что мы реально сможем выделить для такого дела. Либо крестьянина в колхозы загонят без вас и без всякой добровольности. Выбирайте!
Тут и Сталин улыбнулся, но все же заметил:
– А не проще без этих эсеровских недобитков обойтись?
– Боюсь, что не проще, – серьезно ответил Дзержинский. – Наши партийные кадры таких дров наломать могут – потом знай расхлебывай. А эти все же в деле разбираются. И если у них получится реальный план, как основную часть крестьянства хотя бы лет за десять в крупные хозяйства объединить, то мы-то будем только в выигрыше. Ведь если крестьянина через колено ломать…
– А что, не сломаем? – вставил реплику председатель СНК СССР.
– Сил-то, думаю, хватит, – отозвался его собеседник. – Но ты же сам знаешь по Гражданской: крестьянин на чрезвычайные меры свой ответ имеет. Начнут посевы сокращать, пойдут на убой скота. Нам это надо? Нам же город и промышленность кормить. Кстати, чтобы резкими движениями не спровоцировать крестьян на убой скота, – добавил он, – уже хороший обходной маневр предложен: коров и лошадей у них по большей части не забирать, но засчитывать как взнос в неделимые фонды коллективного хозяйства. Так что мужичок свою лошадку и коровку по-прежнему у себя в руках держать будет, но числиться она станет уже в колхозе! А для создания хорошо оснащенных коллективных ферм молодняк у колхозников либо покупать, либо засчитывать как поставки государству.
– Ладно уж, раз получится у них дельный план, не будем к их эсеровскому нутру придираться. Но только ты этих субчиков под плотным контролем держи – мало ли чего от них ожидать? Все-таки не наши люди, очевидно, – заключил Сталин.
– Еще один вопрос хотел с тобой обсудить, который на бумагу класть не стал, – произнес Феликс Эдмундович.
– Это что же за секретный такой вопрос? – заинтересовался его собеседник.
– Есть донесения, что Зиновьев накануне съезда готовится выкатить против нас вопрос о равенстве и справедливости, который якобы сейчас более всего волнует широкие массы.
– Демагог! – презрительно бросил Иосиф Виссарионович.
– Да, демагог, – вздохнул Дзержинский. – Но на удочку этой демагогии он может поймать немало народу, в том числе и левых загибщиков в наших рядах. Поэтому тут надо сделать тот же маневр, что и с кулацкой опасностью: крикам о равенстве и справедливости противопоставить конкретные шаги, что эти самые справедливость и равенство утверждают.
– Вот не понимаю я этих нападок на руководящие кадры! – в сердцах воскликнул Сталин. – Разве лучшие наши люди своей самоотверженной работой не заслужили тех благ, что они имеют?
Дзержинский усмехнулся, но на этот раз невесело, скорее даже зло.
– Тебе прекрасно известна моя точка зрения на привилегии наших начальственных партийцев, – жестко бросил он, как камнем запустил. – Но приходится считаться с реальностью: сволочных черт натуры, заложенных в нас проклятым прошлым, враз не переделаешь. – Тут тон Дзержинского сделался почти примирительным. – Поэтому не намерен затевать войны против хорошей жизни наших руководителей. Я и сам на автомобиле езжу, одежда и стол у меня совсем не как у простого рабочего. Но все же опасность здесь коренится, и немалая. – В его голосе снова прорезалась жесткость. – Не взрастим ли мы поросль таких кадров, которые за нами идти будут только ради пайков, квартир и автомобилей? Такие ведь ради себя не только про социализм забудут, им и вообще на государство наплевать будет!
Председатель Совнаркома заметно помрачнел:
– Такие сволочи и сейчас уже есть.
– Ну хорошо, – продолжал Дзержинский, – положим, этих сволочей мы по мере сил выкорчевывать будем. Но ведь это подрывает авторитет партии!
– И чего же ты хочешь? – столь же мрачно осведомился Сталин.
– Сделать так, чтобы мы не выглядели отгородившимися от народа стеной привилегий. Нет, я не собираюсь на них посягать! – воскликнул Феликс Эдмундович, видя растущее недовольство на лице собеседника. – Подойдем к вопросу, так сказать, с другого конца: допустим к этим благам рядовых рабочих.
– Не понял, – по-прежнему с неудовольствием пробурчал Сталин, – ты что же, рабочим автомобили выдавать собрался?
– Когда собственное автомобильное производство наладим, почему бы и не премировать передовых рабочих автомобилями? – отозвался Дзержинский. – Но сейчас я о другом. Есть, например, санатории Управления делами ЦК, и так же точно в ЦИК и в Совнаркоме. Почему бы часть времени года не направлять в некоторые из них на отдых ударников труда из рабочих и крестьян, так, чтобы их там было большинство? Да еще обязать руководящие кадры, что там отдыхают, не чураться общения запросто с рядовыми тружениками? И наоборот – некоторых наших много возомнивших о себе бюрократов отправлять в места отдыха попроще? Пусть понюхают, чем народ дышит!
– А что? – повеселел Сталин. – И в самом деле, не помешало бы некоторых наших зазнаек опустить с небес на землю.
– Против таких зазнаек, в том числе и на самом верху, – многозначительно проговорил Феликс Эдмундович, – можно пустить в массы хороший лозунг: развертывание критики и самокритики, невзирая на лица. Даже если и кого из нас лягнут пару раз – нестрашно, коли меры не перейдут.
– Критики и самокритики, говоришь? – задумался Иосиф Виссарионович над моим беззастенчивым плагиатом из него самого, только пущенным в ход на четыре года раньше. – Невзирая на лица? Тут что-то есть. Идеологически это должно хорошо смотреться. Но важно будет вожжей из рук не выпустить, не пускать на самотек. Если этот лозунг будет исходить от нас, то огонь критики мы сможем развернуть в сторону оппозиции, – быстро схватил он прагматическую сторону этой идеи.
– Само собой! И еще: от партмаксимума отступать не надо, – продолжал Дзержинский. – Можно поднимать оклады самым квалифицированным рабочим и специалистам – и на этом основании пересматривать партмаксимум. Ввести плату за установку и использование телефона на квартирах руководящих работников. Ввести плату за пользование автомобилем для всех членов семьи руководящих работников, и во внерабочее время – особо. И вот об этом – объявить. Деньги невеликие, а идеологический эффект будет.
– Стоит подумать. Но раз Зиновьев собирается на этого конька сесть, ни на ЦК, ни в Политбюро пока этого вопроса трогать не будем, – тут надо время точно рассчитать. – И тут Иосиф Виссарионович встал с места, подводя черту под разговором.
– Погоди! – остановил его руководитель ОГПУ. – У меня в ходе расследования одного крупного дела всплыли данные на Григория Евсеевича, насчет разбазаривания валютных фондов Коминтерна.
– Что-то серьезное? – тут же заинтересовался Сталин. – А то подобного рода мелких грешков за кем только не числится!
– Нет, тут не мелкие грешки, – твердо ответил Дзержинский. – Хотя сам Зиновьев повинен только в довольно распространенных излишествах, у него под самым носом орудовала шайка расхитителей очень крупного масштаба! А он свои мелкие делишки обделывал именно при помощи этой шайки, служа им своего рода прикрытием. Мы уже взяли кое-кого, и документы подняли, и показания уже есть.
– Вот как? – Предсовнаркома явно заинтересовался. – Подготовь по этому делу особый доклад. Для меня.
Уже проводив председателя ВСНХ, Сталин бросил взгляд на свой письменный стол, а затем подошел поближе. Там лежали принесенные секретарем два билета – для него и для Надежды – на спектакль театра Мейерхольда по пьесе Эрдмана «Мандат». Надо ведь и отдыхать когда-нибудь. А пока… Чья там фамилия стояла второй под запиской Дзержинского? Осецкий? Попадалась уже… да, тот самый, что написал любопытную статью, проехавшись по Бухарину и Преображенскому разом. И там, кажется, о крестьянской кооперации тоже было немало.
Сталин хорошо помнил, что запрашивал данные об этом Осецком. Звонок секретарю быстро прояснил дело:
– Да, товарищ Сталин, справку подготовили. Но поскольку вы ее не запрашивали, то продолжали сбор данных…
– Тащи сюда! – прервал его предсовнаркома.
Так, и что же тут у нас? Кого этот любопытный человечек держится? Красин, так… Это ясно, он был его начальником. Котовский? Тоже неудивительно, Григорий у нас начальник снабжения в армии. Лазарь Шацкин? А этот прыткий комсомолец каким боком? Выяснить! А к Рязанову он зачем хаживает, к этому едкому старикашке? Контакты с Берзиным, Трилиссером и Артузовым? Это еще с какой стати? Ох, непрост ты, товарищ Осецкий! О, еще и с Фрунзе какие-то дела. А если учесть, что он еще и близкий сотрудник Дзержинского и как-то был замешан в расследовании дела о валютных растратах в Коминтерне и Наркомфине… Да, непростая каша вокруг него заваривается! Так, все взять на контроль и выяснить, что за дела его связывают с ОГПУ и с Фрунзе.

Эпилог

Я лежал в кровати с открытыми глазами, упираясь взглядом в портьеры алькова, чуть колышущиеся под теплым июньским ветерком, веющим из раскрытого окна и доносящим неясные звуки затихающего переулка. Сегодня сон упорно не приходил.
Может быть, дело было во впечатлениях вчерашнего вечера? Мы направлялись вместе с Лидой по Пречистенке на квартиру к Евгении Игнатьевне, чтобы проведать нашего котенка. У самого поворота в Малый Левшинский замечаю на противоположной стороне, на углу Пречистенки и Еропкинского, как из подъезда большого доходного дома в стиле модерн два молодца в кожанках выводят и сажают в автомобиль некоего человека. На следующий день я узнал, что арестован проживавший как раз в этом доме Лев Лазаревич Волин, начальник Секретной части Валютного управления Наркомфина.
И в тот же день мне позвонил Трилиссер, чтобы поделиться новостью: его назначили заместителем председателя ОГПУ – и повторить свое приглашение принять участие в работе аналитической группы, создаваемой в ИНО ОГПУ.
– Оказывать содействие я согласен, но входить куда-либо официально желания не имею, – повторяю свою уже высказанную ранее позицию. И тут же интересуюсь служебным статусом Ягоды: – А Генрих Григорьевич что, теперь на повышение пошел? Первым замом?
– Пошел, – отвечает Михаил Абрамович, – начальником Хозяйственного управления. Как раз по душе ему дело.
(Несколько позже удалось узнать, что это был не единственный резонанс от приключений Осецкого в Себежском уезде. Ушли с понижением на периферию замначальника секретного отдела Я. С. Агранов и секретарь отдела П. П. Буланов. Переданная Дзержинскому записка, найденная в книге французских стихов, раскрутила маховик, под который попала целая группа причастных. Кто еще туда входил, кроме арестованного у меня на глазах Волина и отозванного из Лондона Квятковского, выяснить мне так и не довелось.)
Но эти события занимали мои мысли недолго. Терзало меня совсем другое. Вот, исписана кипа листов бумаги, отправлены по инстанциям документы, подготовлены проекты, и по некоторым из них даже приняты решения на самом верху. Однако будет ли от всего этого какой-либо толк?
Мне ведь прекрасно известны те многочисленные трудности, которые стоят на пути концентрации средств для проведения индустриализации страны. Хватит ли тех мер, что были предложены, чтобы наскрести нужные капиталовложения? Неуверенность в исходе этого начинания грызла меня с ощутимой силой. То же самое касалось и плана кооперирования крестьянства. Техники не хватает, кадров не хватает, кредитов не хватает… Успеем ли мы хотя бы как-нибудь восполнить эту нехватку к тому моменту, когда чисто нэповский путь окончательно исчерпает себя?
Да ведь и в принципиальном плане еще не все решено. Слишком большой вес у тех партийцев, которые склонны любые препятствия преодолевать волевым нажимом. Есть такие любители закрывать глаза на реальные трудности и оберегать от знания этих трудностей вышестоящее начальство, – а когда расшибают о те или иные проблемы лоб, тут же переходят к политике «лупить, и никаких гвоздей!».
Не подрежут ли крылья начинающемуся движению рабочих за овладение началами хозрасчета и самостоятельного ведения хозяйства на уровне бригады, цеха и даже завода? А в партии? Будет ли преодолено искушение встать на путь политического произвола в борьбе с оппозицией, что в итоге приведет к полному зажиму всякой серьезной критики снизу?
И как избавить верхи от явственно прорезающегося самозапугивания «контрреволюцией спецов»? Они ведь готовы поверить в то, что слой старых специалистов насквозь пронизан вредительскими организациями, не только мечтающими об интервенции, но деятельно готовящими ее. Как остановить грозящий массовый погром этих кадров?
Вопросы, сомнения… А ведь проделана, по существу, только подготовительная работа. На этой стадии и значительных трудностей нет, и серьезного противодействия – тоже. Что же начнется, когда замыслы перейдут в стадию практического воплощения? Чую, бои предстоят нешуточные. И как тогда оказаться не перемолотым жерновами кремлевских интриг?
Вопросы, сомнения, терзания… От них не уйти. Но власти над собой я им не дам. Тонкие, но крепкие пальцы молодой женщины, переплетенные с моими, ее спокойное дыхание рядом внушают мне уверенность. Нет, не в том, что у меня все получится. Нет. Уверенность в том, что я не отступлю и пойду до конца.

Список встречающихся в тексте сокращений

АРКОС  (ARCOS, с 1922 г. Arcos Ltd – All Russian Cooperative Society Limited ) – Всероссийское кооперативное общество, торговая фирма, учрежденная в Англии 11 июня 1920 г. советской делегацией для ведения торговли между Советской республикой и Англией. До установления дипломатических отношений фактически выполняло также функции торгпредства. С 12 мая 1927 г. временно прекратило свою деятельность из-за провокаций полиции и разрыва дипломатических отношений. С 1929 г., после возобновления отношений, действовало до начала Второй мировой войны, но в гораздо меньших масштабах.
ARCOS Banking Corporation Ltd  – банк, организованный в Лондоне фирмой АРКОС (см .).
ВАПП  (см . также РАПП) – Всероссийская ассоциация пролетарских писателей. Первые попытки ее создания относятся к 1920 г., но возникшая организация оказалась нежизнеспособной и в 1922 г. объявила о самороспуске. ВАПП образовалась в 1925 г. на 1-й Всесоюзной конференции пролетарских писателей, переименована в РАПП (см .) в 1928 г. Распущена в апреле 1932 г., с образованием Союза писателей СССР.
ВКП(б)  – Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков). Наименование правящей партии в СССР с декабря 1925 по 1952 г. В дальнейшем – КПСС (Коммунистическая партия Советского Союза).
ВОАПП  – Всесоюзное объединение ассоциаций пролетарских писателей. Организовано на I Всесоюзном съезде пролетарских писателей (Москва, 1928 г.). Распущено в апреле 1932 г., с образованием Союза писателей СССР.
Военвед  (Военное ведомство) – см . Наркомвоенмор.
ВОХР  (ВВОХР, Войска ВОХР, ВНУС) – войска внутренней охраны Республики, организованы Постановлением Совета рабочей и крестьянской обороны РСФСР от 28 мая 1919 г. Постановлением СТО РСФСР от 1 сентября 1920 г. войска ВОХР включены в состав войск внутренней службы.
Всевобуч  – система обязательной военной подготовки граждан, которая существовала в РСФСР. Решение о создании Всевобуча было принято в марте 1918 г. В общей сложности в годы Гражданской войны в системе Всевобуча были сформированы и переданы в состав РККА 3 стрелковые дивизии, 2 кадра стрелковых дивизий, 54 кадра стрелковых полков, 1 стрелковая бригада, 1 конный полк, 35 лыжных рот, несколько отдельных отрядов. В прифронтовой полосе и неспокойных районах отряды Всевобуча участвовали в несении патрульно-постовой и охранной службы. Система Всевобуча расформирована в 1923 г.
ВСНХ  – Высший совет народного хозяйства. Высший советский хозяйственный орган со статусом наркомата с 1917 по 1932 г. В состав ВСНХ входили отраслевые ведомства – Главсахар, Главнефть, Центрочай, Главлесбум, Главтекстиль и др. ВСНХ РСФСР – центральный государственный орган управления промышленностью РСФСР с 1917 по 1932 г. ВСНХ СССР – центральный государственный орган управления промышленностью СССР с 1923 по 1932 г.
ВЦИК РСФСР  – Всероссийский центральный исполнительный комитет РСФСР – высший орган государственной власти РСФСР с 1918 по 1937 г. Избирался Всероссийским съездом Советов и действовал в периоды между съездами.
ВЦСПС  – Всероссийский центральный совет профессиональных союзов – постоянный руководящий центр профдвижения. Был избран в 1918 г. на I Всероссийском съезде профсоюзов. В связи с образованием СССР VI съезд профсоюзов в ноябре 1924 г. переименовал Совет из Всероссийского во Всесоюзный центральный совет профессиональных союзов.
ВЧК  – Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем, позже в наименовании слово «саботаж» заменено и звучало как: «преступлениями по должности». ВЧК создавалась при Совете народных комиссаров и существовала с 20 декабря 1917 по 6 февраля 1922 г. Далее преобразована в ГПУ (см .).
Геолком  (ГЕОЛКОМ) – Геологический комитет, первое государственное геологическое учреждение в России, был создан 19 января 1882 г. В задачи Геолкома входило систематическое изучение геологического строения страны и минеральных богатств ее недр, проведение регионального геологического картирования. В марте 1918 г. комитет был передан в ВСНХ (см .), а с 1923 г. в его задачи были включены: организация, осуществление и регулирование всех геологических и геологоразведочных работ общегосударственного значения.
Главконцеском  (ГКК, Главконцесск, Главконцесском) – Главный концессионный комитет при Совете народных комиссаров СССР – ведомство, занимавшееся предоставлением концессий иностранным физическим и юридическим лицам для торговой и производственной деятельности. Образован постановлением Совета народных комиссаров СССР 21 августа 1923 г. Упразднен 14 декабря 1937 г. Главконцеском обладал монопольным правом на привлечение иностранных инвестиций в СССР. Ни одно ведомство не могло заключать договоров без ведома Главконцескома.
Главметалл  – Главное управление металлической промышленности ВСНХ РСФСР (см .), затем – ВСНХ СССР (см .).
Главполитпросвет  – Главный политико-просветительный комитет, был учрежден декретом СНК от 12 ноября 1920 г. в составе Народного комиссариата просвещения РСФСР. Руководил всей агитационно-пропагандистской работой в стране, массовым политическим просвещением взрослых (ликвидация неграмотности, школы и курсы для молодежи, клубы, библиотеки, избы-читальни), а также партийным просвещением (комвузы, советские партийные школы). В июне 1930 г. был преобразован в сектор массовой работы Наркомпроса.
Главпрофобр  – Главное управление профессионального образования, учреждено в составе Наркомпроса (см .) в 1921 г. Главпрофобр руководил подготовкой кадров для всех отраслей народного хозяйства и культуры. В его ведении находились ФЗУ, профессиональные курсы, техникумы, рабфаки, вузы, повышение квалификации рабочих. Ликвидирован в 1930 г. в связи с передачей значительной части системы профессионального образования отдельным наркоматам и другим ведомствам.
ГОМЗ  (ГОМЗа) – Государственные объединенные машиностроительные заводы. Первоначально – главное управление в составе ВСНХ РСФСР (см .), созданное в 1918 г. Затем стало именоваться Государственное объединение машиностроительных заводов и входило на положении хозрасчетного треста в ВСНХ СССР (см .).
Госплан  – Государственная комиссия СССР по планированию при СТО СССР (см .), создана 21 августа 1923 г. в основном на базе кадров ГОЭЛРО (см .). Изначально Госплан СССР играл консультативную роль, координируя планы союзных республик и вырабатывая общий план. С 1925 г. Госплан СССР начал формировать годовые планы развития народного хозяйства СССР, которые назывались «контрольные цифры».
ГОЭЛРО  (Государственная комиссия по электрификации России) – орган, созданный 21 февраля 1920 г. для разработки проекта электрификации России после Октябрьской революции 1917 г. Часто расшифровывается также как Государственный план электрификации России, то есть продукт комиссии ГОЭЛРО, ставший первым перспективным планом развития экономики, принятым и реализованным в России после революции.
ГПУ  (ГПУ РСФСР) – Главное политическое управление при НКВД РСФСР (6 февраля 1922 – 15 ноября 1923 г.). Возникло вместо упраздненной и реорганизованной ВЧК (Постановление ВЦИК от 6 февраля 1922 г.). Постановлением ВЦИК от 15 ноября 1923 г. ГПУ НКВД РСФСР преобразовано в Объединенное государственное политическое управление – ОГПУ (см .) при СНК СССР, и таким образом оно было выведено из структуры НКВД.
ГУВП ВСНХ СССР  (Главвоенпром, Военпром) – Главное управление военной промышленности ВСНХ СССР (см .).
ГЭУ ВСНХ СССР  – Главное экономическое управление ВСНХ СССР (см. ).
Децист  – сторонник группы демократического централизма (ДЦ), возникшей в РКП(б) в начале 1919 г. Возглавлялась лидерами «левых коммунистов» – Т. В. Сапроновым, В. В. Осинским и другими. К 1920 г. создали отдельную фракцию, которая и стала основой «Группы демократического централизма». Демократический централизм децисты противопоставляли «бюрократическому централизму», выступали против бюрократизации партии и советских органов, за свободу фракций и групп внутри партии. Проявили себя открытыми и непримиримыми противниками партийного большинства, обвиняя его в государственно-капиталистическом перерождении революции.
ИККИ  – Исполнительный комитет Коммунистического интернационала – орган управления Коминтерна (см .), действовавший в период между его конгрессами.
ИНО ОГПУ  – Иностранный отдел ОГПУ (см .). Ведал разведывательными операциями за рубежом.
КИМ  – Коммунистический интернационал молодежи. Организация, объединявшая молодежные коммунистические организации различных стран, в том числе РКСМ (см .). Секция Коминтерна. Существовал с 1919 по 1943 г.
Коминтерн  – Коммунистический интернационал, III Интернационал – международная организация, объединявшая коммунистические партии различных стран с 1919 по 1943 г.
Командзап  – командующий Западным фронтом.
КРО ОГПУ  – Контрразведывательный отдел ОГПУ (см .).
Малый Совнарком  – см . СНК.
МАПП  – Московская ассоциация пролетарских писателей. Была основана в марте 1923 г. группой «Октябрь». В нее вошли также группы «Молодая гвардия» и «Рабочая весна». Придерживалась наиболее радикальных классовых позиций в области литературы. Одной из основных целей ассоциации была борьба против группы «Кузница «и находившегося под ее влиянием объединения ВАПП (см .). В апреле 1924 г. МАПП удалось захватить контроль над ВАПП и перестроить в своем духе. С этого времени МАПП становится московской секцией ВАПП, а с 1928 г. – соответственно РАПП (см .).
МОСПО  – Московский областной союз потребительских обществ. Автономная секция Центросоюза (см .).
МЧК  – Московская чрезвычайная комиссия. Территориальный орган ВЧК (см .).
Наркомвоенмор СССР  (НКВМ СССР) – Народный комиссариат по военным и морским делам СССР – центральный орган управления, осуществлявший руководство Вооруженными силами СССР с 12 ноября 1923 по 15 марта 1934 г. Образован из двух самостоятельных наркоматов (по военным делам РСФСР и по морским делам РСФСР). Упразднен в связи с образованием Народного комиссариата обороны СССР. Сокращение «наркомвоенмор» употреблялось также для обозначения главы этого ведомства – народного комиссара по военным и морским делам.
Наркомат  – Народный комиссариат. Наименование подразделения правительства (Совета народных комиссаров, СНК – см .) РСФСР, СССР и союзных республик, аналогичного министерству, применявшееся с 1917 по 1946 г.
Наркомвнешторг  – см . НКВТ.
Наркомвнуторг  – см . НКВТ.
Наркомзем  – Народный комиссариат земледелия.
Наркомпочтель  – Народный комиссариат почт и телеграфа.
Наркомпрод  – Народный комиссариат продовольствия. Ликвидирован в 1924 г. с передачей функций Наркомвнуторгу (см .) и Наркомзему (см .).
Наркомпрос  – Народный комиссариат просвещения.
Наркомфин  – см . НКФ.
Наркомюст  – Народный комиссариат юстиции.
Начоперупресп  – начальник оперативного управления штаба Республики. Штаб Республики – сокращенное наименование образованного в июне 1918 г. Штаба РВСР (см .), с октября 1918 г. – Полевого штаба РВСР (существовавшего параллельно со Всероссийским главным штабом).
НКВД  – Народный комиссариат внутренних дел. Образован наряду с другими наркоматами 8 ноября (н. с.) 1917 г. С 1918 по 1934 г. ведал внутренней администрацией и милицией. Некоторое время ГПУ было структурой НКВД.
НКВТ  (Наркомвнешторг) СССР – Наркомат внешней торговли. Создан в 1922 г. путем реорганизации Наркомата внешней торговли РСФСР.
НКВТ  (Наркомвнуторг) СССР – Народный комиссариат внутренней торговли СССР, образован 9 мая 1924 г. на базе Народного комиссариата продовольствия СССР.
НКПС  – Народный комиссариат путей сообщения. Ведал железнодорожным сообщением и первоначально назывался Народным комиссариатом по железнодорожным делам. Переименован в НКПС в связи с передачей ему в 1918 г. Управления внутренним водным транспортом. Позже в ведение НКПС входили и все другие пути сообщения и транспорт, вплоть до трамвайного и гужевого.
НКФ  (Наркомфин) – Народный комиссариат финансов.
НТО ВСНХ СССР  – Научно-технический отдел ВСНХ СССР (см .). Образован в 1918 г. как отдел ВСНХ РСФСР (см .).
Обожд  – отдельный батальон охраны железных дорог.
ОГПУ  – Объединенное главное политическое управление. Образовано 15 ноября 1923 г. Постановлением ВЦИК. Общесоюзное ведомство, выполнявшее функции специальной службы СССР, действуя на территории союзных республик через республиканские ГПУ.
ОДВФ  – Общество друзей воздушного флота. Основано в марте 1923 г. в Москве. Первая в СССР массовая добровольная общественная организация по содействию развитию воздушного флота. В мае 1925 г. произошло слияние ОДВФ и Общества друзей химической обороны (Доброхима) в Общество друзей авиационной и химической обороны и промышленности (Авиахим).
Осб  – отдельный стрелковый батальон.
Осбр  – отдельная стрелковая бригада.
ОСВОК  (Освок) – Особое совещание по восстановлению основного капитала ВСНХ СССР (см .).
ОСКАЧ  (Оскач) – Особое совещание по качеству продукции ВСНХ СССР (см .).
Полпредство  – полномочное представительство СССР в зарубежных странах. Аналог посольства.
Продармия  – продовольственно-реквизиционная армия – орудие продовольственной диктатуры советской власти с 1918 по 1921 г., состояла из вооруженных продотрядов. С 1918 г. в ведении Наркомпрода (см .), с 1919 г. в составе ВОХР (см .), продолжая обслуживать нужды Наркомпрода. Упразднена с введением новой экономической политики в 1921 г.
Рабкрин  – см . РКИ.
РАПП  (см . также ВАПП) – Российское объединение пролетарских писателей. Возникло в результате переименования ВАПП (см .) после 1-го Всесоюзного съезда пролетарских писателей в 1928 г. Нередко аббревиатуру РАПП употребляют для обозначения объединений пролетарских писателей РСФСР за все время их существования независимо от формальной смены наименования («всероссийское» – «российское»).
РВСР  (Р.В.С.Р., РВС, Реввоенсовет) – Революционный военный совет Республики (Революционный военный совет). Высший орган руководства вооруженными силами, создан решением ВЦИК 2 сентября 1918 г. С 28 августа 1923 г. – Реввоенсовет СССР. Ликвидирован 20 июня 1934 г. Председателем РВСР был нарком по военным и морским делам.
Реввоенсовет  – см . РВС (РВСР).
РКИ  (НК РКИ, Рабкрин) – Народный комиссариат Рабоче-крестьянской инспекции. Создан в 1920 г., расформирован 11 февраля 1934 г. С 1923 г. действовал совместно с ЦКК РКП(б) (см .) как единый советско-партийный орган, при этом нарком РКИ по совместительству возглавлял ЦКК.
РККА  – Рабоче-крестьянская Красная Армия. Наименование сухопутных вооруженных сил и военно-воздушного флота РСФСР с 1918 по 1923 г. и СССР с 1923 по 1946 г. Наряду с РККФ (Рабоче-крестьянским Красным Флотом) и войсками НКВД СССР составляли Вооруженные силы СССР.
РКСМ  – Российский коммунистический союз молодежи. Создан 29 октября 1918 г., в 1924 г. РКСМ было присвоено имя В. И. Ленина – Российский Ленинский коммунистический союз молодежи (РЛКСМ). В марте 1926 г. был переименован во Всесоюзный Ленинский коммунистический союз молодежи (ВЛКСМ).
РКП(б)  – Российская коммунистическая партия (большевиков). Наименование правящей партии в РСФСР, затем в СССР с 1918 по 1925 г.
РОВС  – Русский общевоинский союз. Создан бароном П. Н. Врангелем в 1924 г., объединял военные организации и союзы «белой» эмиграции во всех странах. Во второй половине 20-х гг. вел активную подпольную и террористическую деятельность в СССР. К концу 20-х гг. его активность была почти полностью парализована ОГПУ (операция «Трест», вербовка агентуры в руководстве РОВС). Слепая ненависть к большевизму толкала многих участников РОВС в ряды злейших врагов российского государства. В настоящее время РОВС – пропагандистская организация, занимающаяся самооправданием «белого» движения и преступлений своих членов, выступивших союзниками нацистов против России.
РУ РККА  (Разведупр) – Разведывательное управление Штаба РККА (см.). Название органа военной разведки с апреля 1921 по ноябрь 1922 г. и с 1924 по сентябрь 1926 г. До 1921 г. именовалось Регистрационным управлением (Региструпр), с сентября 1926 по август 1934 г. Разведывательное управление Штаба РККА именовалось IV Управление Штаба РККА.
СДКПиЛ  – Социал-демократия Королевства Польского и Литвы. Социал-демократическая партия, основана в 1893 г., за пять лет до РСДРП, под названием Социал-демократия Королевства Польского. В 1900 г. объединилась с организациями литовского рабочего движения в СДКПиЛ. В 1906 г. как автономная организация вошла в РСДРП. С 1917 по 1918 г. лидеры СДКПиЛ (Р. Люксембург, Ю. Мархлевский, Ю. Ленский, Ф. Дзержинский, Я. Тышка, Я. Ганецкий и др.) приняли активное участие в формировании руководства РКП(б) и Компартии Германии. СДКПиЛ, объединившись с левым крылом ППС, положила начало созданию Компартии Польши.
СНК  – Совет народных комиссаров (Совнарком). Так именовалось правительство РСФСР, затем СССР и союзных республик с 1917 по 1936 г. Малый Совнарком – постоянная комиссия при СНК РСФСР в период с 1918 по 1930 г. Комиссия была создана в ноябре 1917 г. для предварительного рассмотрения вопросов в компетенции СНК и для решения мелких финансовых и экономических вопросов. В состав комиссии входили 3–4 наркома или, как правило, их заместителей и секретарь.
Совнарком  – см . СНК.
СО ОГПУ  – Секретный отдел СОУ ОГПУ (см .). Занимался противодействием антисоветской политической деятельности (а с середины 20-х годов – и противодействием оппозиции внутри правящей партии).
СОУ ОГПУ  – Секретно-оперативное управление ОГПУ (см .). Важнейшее и самое многочисленное управление ОГПУ с 1922 по 1932 г. В него входили такие ключевые отделы, как Секретный, Особый, Иностранный, Контрразведывательный, Оперативный, Информационный, Политконтроля и др. Руководителем управления был В. Р. Менжинский.
СТО —  Совет рабочей и крестьянской обороны (с 1920 г. – Совет труда и обороны) – чрезвычайный высший орган РСФСР, затем СССР, действовавший в условиях начавшейся Гражданской войны и военной интервенции. Являлся главным военно-хозяйственным центром Советской республики и управлял деятельностью экономических комиссариатов и всех ведомств в области обороны страны. В 1937 г. был упразднен с передачей функций Экономическому совету при СНК СССР (см .).
ЦАГИ НТО ВСНХ  – Центральный аэрогидродинамический институт. Основан 1 декабря 1918 г. в Москве пионером отечественной авиации Н. Е. Жуковским на базе аэродинамической лаборатории МВТУ и Авиационного расчетно-испытательного бюро (РИБ). В 20-е гг. входил в НТО ВСНХ СССР (см .).
Цекпрофсож  – руководящий орган профессиональных союзов работников железнодорожного транспорта. Создан в марте 1919 г. После двухгодичного перерыва (с сентября 1920 по октябрь 1922 г. существовал Цектран – руководящий орган объединенного профсоюза железнодорожников и водников) воссоздан VI Всероссийским съездом железнодорожников.
Центросоюз  – Всероссийский центральный союз потребительских обществ, руководящий орган кооперативных организаций РСФСР, создан после Февральской революции 1917 г. на основе Московского союза потребительских обществ. В 1918 г. в Центросоюз были включены все союзы потребительской кооперации. Затем на базе Центросоюза РСФСР и кооперативных организаций союзных республик был создан Центросоюз СССР.
ЦИК СССР  – Центральный исполнительный комитет СССР, высший орган государственной власти СССР с 1923 по 1938 г., избираемый Всесоюзными съездами Советов и периодически собираемый на сессии в промежутках между Всесоюзными съездами Советов.
ЦКК РКП(б)  – Центральная контрольная комиссия РКП(б), ВКП(б), высший контрольный орган Коммунистической партии с 1920 по 1934 г., когда была преобразована в КПК – Комиссию партийного контроля при ЦК ВКП(б).
ЦКК – РКИ  (ЦКК – НК РКИ) – объединенный орган партийного и советского контроля, созданный в апреле 1923 г. по решению XII съезда РКП(б). Действуя как объединенный орган, ЦКК (см .) и НК РКИ в то же время сохраняли свою самостоятельность: ЦКК – как партийный орган, а РКИ (см .) – как орган Советского государства. Члены ЦКК выбирались съездами партии, нарком РКИ и его заместители назначались ЦИК СССР. В состав коллегии наркомата РКИ входило несколько членов Президиума ЦКК. Ликвидирован в 1934 г. по решению XVII съезда ВКП(б) (см .).
ЦСУ  – Центральное статистическое управление РСФСР (ЦСУ РСФСР) образовано Декретом СНК (см .) от 25 июля 1918 г. С 1923 по 1926 г. – Центральное статистическое управление при Совете народных комиссаров СССР. С 1926 по 1930 г. – Центральное статистическое управление СССР. В 1930 г. как самостоятельный государственный орган ликвидировано и до 1948 г. функционировало под разными названиями в качестве статистической секции Госплана (см .).
Чеквалап  – Чрезвычайная комиссия по заготовке валенок и лаптей для Красной Армии. Действовала в период Гражданской войны в составе аппарата Чусоснабарма (см .).
ЧОН  – части особого назначения, создававшиеся при заводских партийных ячейках, районных, городских, уездных и губернских комитетах партии на основании постановления ЦК РКП(б) от 17 апреля 1919 г. для оказания помощи органам советской власти по борьбе с контрреволюцией, несения караульной службы у особо важных объектов и др. Использовались также в качестве пополнения для действующей армии. В подразделения ЧОН активно привлекались комсомольцы, поскольку прием туда, в отличие от армии, был не с 18, а с 16 лет. Ликвидированы к 1925 г.
Чусоснабарм  – чрезвычайный уполномоченный Совета рабочей и крестьянской обороны (см . СТО) по снабжению Красной Армии и Флота – должность, учрежденная декретом ВЦИК (см .) 9 июля 1919 г. Чусоснабарму подчинялись все органы снабжения Народного комиссариата по военным делам – как центральные, так и местные, а также действующей армии. Постановлением ВЦИК от 16 августа 1921 г. должность чусоснабарма и его органы ликвидированы. Пост чусоснабарма занимал А. И. Рыков.